Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

разрезал пополам, залил холодной водой, посолил, поставил на сильный огонь. Пока грелась, занялся фаршем. Два ломтя хлеба без корки замочил в молоке, дал разбухнуть и отжал. Фарш вывалил в миску, добавил яйцо, хлеб, мелко резаный лук, соль, перец из мельницы. Мешал руками, ложкой это не мешается, и мешал долго, пока масса не стала однородной и не начала липнуть к ладоням. Котлеты лепил мокрыми руками, чтобы фарш не приставал к ладоням. Вышло двенадцать штук, ровных и чуть приплюснутых, последняя мельче остальных, потому что фарша на неё не хватило. На сковороду с маслом, на сильный огонь, пока не схватятся коркой, потом убавить и под крышку. Кухня наполнилась запахом, от которого любое жильё превращается в дом, и я поймал себя на том, что стою с лопаткой посреди кухни и слушаю, как шипит. У бабушки в Дубках шипело так же.

Картошка тем временем сварилась, слил, бросил масла, помял. Попробовал с краю ложки и понял, что соли мало, добавил щепоть и попробовал снова. Вот теперь нормально. Даже, я бы сказал, хорошо.

Котлеты к этому времени тоже приготовились. Времени оставалось много, и я вымыл миску из-под фарша, протёр стол и подумал, что ужин получится домашний и даже семейный.

* * *

В начале восьмого пришло сообщение. «Забрала. Едем». Два слова и точка. Ни «всё нормально», ни смайлика.

Я посмотрел на эти два слова дольше, чем они того стоили, и убрал телефон. Стол накрывать не стал, пусть Лера решает, где кого сажать, я тут не советчик. Огурцы из Дубков порезал в миску. Хлеб. Достал тарелки, поставил стопкой у плиты. Барон следил за каждым моим движением, и в какой-то момент я сел рядом с ним на пол, спиной к шкафу, и посидел так, а он положил морду мне на колено.

Из аэропорта ехать час, если без пробок, а в пятницу вечером без пробок не бывает. Я ждал к девяти. Без четверти девять Барон поднял голову. Уши встали. Он посмотрел на дверь и гавкнул один раз, коротко, без злобы. Так он предупреждает, что кто-то подъехал, и второй раз не повторяет, раз мы уже поняли.

Я подошёл к окну. Ворота дрогнули и пошли в сторону. Фары Лериной машины вышли из-за них и вкатились во двор, и я вышел на крыльцо. Интерфейс молчал, Барон было дернулся к Лере, но я дал команду «рядом» и он остался у ноги, и вот теперь я об этом пожалел. Прочитать бы хоть что-нибудь.

Машина остановилась. Первой вышла Лера, с водительской стороны. Дверь она захлопнула сильнее обычного, и я это заметил. Губы у неё были сжаты, не в нитку, как позавчера утром, но близко к тому. Плечи подняты. Она посмотрела на меня через крышу машины, коротко, и во взгляде было одно слово. Потом. Я кивнул.

Они до дома ещё не доехали. Час в машине. И взрослая Валерия Сергеевна, у которой склады и Володя с рацией, вышла из этой машины дочерью, которая опять сделала что-то не так и пока не знает что.

Пассажирская дверь открылась.

Ольга Николаевна выбиралась из машины не спеша. Невысокая, ниже Леры, в светлом плаще, застёгнутом на все пуговицы, с короткой седой стрижкой, уложенной волосок к волоску. Сумка на локте. Указать в ней было решительно не на что: собранная женщина в возрасте, каких в аэропортах десятки, с прямой спиной и внимательными глазами. Она поправила ремешок сумки и оглядела дом. Потом двор. Потом Барона у моей ноги, и на нём взгляд не задержался вообще, прошёл насквозь, как через стекло.

Потом на меня. Быстро, спокойно, сверху вниз и обратно, — так проверяют счёт в ресторане, заранее зная, что сумма сойдётся.

Я пошёл ей навстречу. Барону шепнул «место», и он лёг на крыльце.

Она заговорила первой, ещё до того, как я дошёл.

— Добрый вечер. Вы, наверное, Геннадий?

Глава 2

— Геннадий, — сказал я и остановился в шаге от неё. — Добрый вечер, Ольга Николаевна. С приездом.

Она улыбнулась. Хорошо улыбнулась, широко, по-домашнему, так улыбаются соседке на лестнице, и на секунду я подумал, что Лера перегнула с ожиданиями. Потом заметил глаза. Глаза работали отдельно от улыбки. Они прошли по мне сверху вниз, задержались на обуви, на руках, на воротнике футболки, вернулись к лицу, и всё это уложилось в те две секунды, пока улыбка стояла на месте. Так в хорошем магазине смотрят на вещь, которую уже решили не брать, но из вежливости ещё повертят.

Руку я не протянул. Женщина её возраста руку протягивает первой, если захочет, а она не захотела, только наклонила голову с улыбкой, и от улыбки этой ничего не убавилось. Лера тем временем открыла багажник. Чемодан там лежал один, большой, светло-бежевый, на четырёх колёсах, глянцевый, без единой царапины на боках. На ручке висела кожаная бирка с инициалами. Чемодан этот стоил, я прикинул, как половина зарплаты Толяна, и покупала его, судя по всему, не хозяйка. Хозяйка его выбирала.

— Давайте я возьму.

— Ой, ну что вы. — Она посмотрела на чемодан, потом на меня, и улыбка стала чуть теплее. — Впрочем, если вам не трудно. Только осторожно, там флаконы.

Секунду она ещё держала взгляд, и я в этой секунде стоял и не дёргался. Потянись я раньше, чем она решила, вышло бы, что я у неё что-то забираю. Пусть отдаст сама. Она чуть повела ладонью в сторону багажника, как ведет официант в сторону стола.

Чемодан оказался килограмм на двадцать. Три дня у дочери, а вещей в нём было на две недели, и что-то стеклянное при подъёме мягко ткнулось в стенку. Флаконы, значит. Я это отметил и отложил, потому что с этой женщиной, судя по всему, отмечать придётся много.

— Мам, пойдём в дом, — сказала Лера. — Устала же с дороги.

— Пойдём, доченька. Показывай.

Ольга Николаевна пошла первой, и я пропустил Леру и пошёл замыкающим. Барон лежал на крыльце, где я его положил, и голову поднял, когда она проходила мимо, но не встал. Она посмотрела на меня, коротко, через плечо, сначала на собаку, потом на меня, и я понял, что «место» она заметила и куда-то себе записала. Что именно записала, я не знал, и хорошо, что не знал, потому что Барон был в трёх метрах и вокруг меня стояла обычная человеческая тишина.

В прихожей она сняла плащ, повесила его