Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

на крючок сама и поправила перед зеркалом волосы. Волосы поправлять было незачем, они лежали волосок к волоску, но она провела по ним ладонью, посмотрела на себя ещё секунду и осталась довольна. Ногти у неё были в тон помаде, тёмная вишня, ни одного скола. Потом она постояла посреди холла и осмотрелась, как ходят по чужой квартире перед покупкой: лестница, полки, окно, пол под ногами. На подушках на диване взгляд задержался. Она ничего не сказала. Улыбнулась чуть шире и выдохнула носом, негромко, и этот выдох у неё, похоже, заменял целое предложение. Лера рядом со мной выпрямила спину.

Я молчал и нёс чемодан. Объяснять, почему подушки пёстрые, никто не просил.

* * *

Гостевая была наверху, в конце коридора, окном в сад. Лера включила свет и стала показывать, и показывала она это явно не в первый раз, я это слышал по голосу.

— Вот кровать, бельё свежее. Ванная за этой дверью, полотенца на полке, большое и маленькое. Если ночью прохладно, плед в шкафу, на верхней полке.

Коротко, по делу. Я поставил чемодан у стены, колёсиками к плинтусу, и отошёл к двери, чтобы не торчать посреди комнаты. Ольга Николаевна прошла к окну, отодвинула штору, посмотрела в темноту, где ничего не было видно, кроме фонаря у вольера, и штору задёрнула. Потом подошла к зеркалу над комодом, наклонилась к нему и посмотрела на себя при верхнем свете.

— Зеркало здесь одно? Мне бы с подсветкой, я прошлый раз говорила. Ну, или хотя бы лампу поближе.

— В ванной есть, мам, с подсветкой.

— Ну, справлюсь. — Она выпрямилась. — Хорошая комната, доченька. А это всё давно у вас так обустроено?

Про комнату в этом вопросе было только первое слово. Лера набрала воздуха, и я увидел, как у неё пошёл вверх подбородок.

— Мам, я в этом доме…

Я взял её за локоть. Не сжал, просто положил ладонь, и она замолчала на полуслове, и я ответил вместо неё, глядя на Ольгу Николаевну.

— Дом Лерин. Я здесь с весны. Если вы об этом.

Ольга Николаевна кивнула и улыбнулась мне так, будто я сказал что-то очень милое.

— Ну конечно. Как считаете нужным, вы же взрослые люди.

Она посмотрела на мою ладонь на Лерином локте, задержалась на секунду, и я руку не убрал. Лера под ладонью была натянута, как трос на лебёдке, но молчала. Тон она считала. Я не оправдывался, я отвечал на вопрос, и оправдываться ей тоже стало не с чего.

— Ужин через десять минут, — сказал я. — Котлеты и пюре. Вы пока располагайтесь.

— Спасибо, Геннадий. Вы очень любезны.

Мы вышли, и Лера прикрыла дверь, и на лестнице шепнула «спасибо» одними губами. Я пожал плечами и пошёл в кабинет, снял со стола настольную лампу и отнёс наверх. Постучал, поставил на комод у зеркала, включил. Ольга Николаевна в это время раскладывала на кровати косметичку размером с мою аптечку в сервисе, подняла голову и сказала «о, спасибо», и это «спасибо» было уже на градус теплее, чем в прихожей. Градус я взял. С такими людьми градусы берут по одному.

* * *

Стол накрывала Лера. Я в это не лез, ей сажать. Мать она посадила спиной к окну, себя напротив, меня сбоку, между ними, и я это место принял и понял, что сегодня оно мне и отводилось. Сидеть посередине. Барон лёг в холле у камина, на своём коврике, и от стола до него было метров восемь. Это значило, что весь ужин я буду обычным мужиком с обычными ушами и читать Ольгу Николаевну придётся так, как читают люди, по рукам и по паузам. Я не жаловался. Могло быть хуже, у Захарова, к примеру, и с интерфейсом ничего не прочитаешь.

Ольга Николаевна спустилась к столу, успев поправить макияж. Помада была освежена, я это видел по чёткому краю, и от неё чуть веяло духами, которых еще несколько минут назад в прихожей не было. К ужину с дочерью и таксистом она собралась как на выход. Лера достала белое, сухое. Ольга Николаевна накрыла бокал ладонью на середине.

— Полбокала, доченька.

Тост сказал я, потому что кто-то должен был, а Лера смотрела в тарелку.

— За то, что долетели. С приездом, Ольга Николаевна.

Чокнулись. Она отпила глоток, поставила бокал, и на стекле остался вишнёвый след, ровный, как штамп. Взяла нож и вилку и разрезала котлету пополам. Посмотрела на срез. Я смотрел, как она смотрит, и вспомнил, что сам эту котлету проверял на сковороде, ножом, потому что термометра у нас нет. Срез был серый, без розового. Она положила кусочек в рот, прожевала и ничего не сказала, и это, наверное, было самое высокое, что котлета могла от неё получить.

— Ну, рассказывай, доченька. Как у тебя дела? Как бизнес?

Лера рассказала. Про сертификаты, про Рината, который сам себя запугал, про склад. Говорила она чуть быстрее, чем со мной, и чуть подробнее, чем нужно, и Ольга Николаевна слушала, кивала, улыбалась и в конце сказала:

— Много ты на себя берёшь. Всегда брала. Ну, тебе виднее, конечно.

— Мам, это работа.

— Я и говорю, работа. Я же не спорю. — Она отрезала ещё кусочек, маленький. — Я просто помню, как ты в семнадцать лет собралась в Москву. Все вокруг: куда, зачем, девочка одна. А я сказала: пусть едет. Кто бы ещё сказал? Отец бы не отпустил, царствие небесное. Я отпустила. И вот, пожалуйста, результат.

Она обвела вилкой стол, дом, окно, и в этом жесте Лера с её складами и сертификатами была результатом, а Ольга Николаевна — причиной. Лера смотрела в тарелку. Про семнадцать лет она мне рассказывала иначе, с чемоданом и ста двадцатью рублями, и там никто никого не отпускал, там уезжали. Я на неё не посмотрел. Ей и без моего взгляда было куда деть глаза.

— А Стас как? — спросила Лера, и спросила, я думаю, чтобы увести разговор от себя.

— Ой, не спрашивай. — Ольга Николаевна отложила приборы, и лицо у неё стало озабоченное, но озабоченное красиво, без единой лишней морщины. — Стас как Стас. Работает. Живёт. А вот девица у него, я тебе скажу, никудышная. Я к ним приехала в прошлое воскресенье, без предупреждения, я всегда без предупреждения, чтобы видеть как есть. И что я вижу? Раковина полная, на плите вчерашнее, она