Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Мам, они взрослые люди.

— Взрослые. — Улыбка. — Если б не я, твой брат до сих пор сидел бы в той квартире с плесенью на кухне. Я ему ремонт организовала. Я прораба нашла, я плитку выбирала, я с ними два месяца воевала за кривой угол. Он мне потом сказал: мам, я бы не смог. Правильно, не смог бы. А эта — что она может? Борщ сварить не может. Я спросила, она говорит, мы не едим первое. Не едят они первое. Я в её годы двоих кормила и работала.

Лера промолчала, и я по тому, как она подняла бокал и не отпила, понял, что про «двоих кормила» она слышала уже много раз и каждый раз в этом месте молчала. Ольга Николаевна вздохнула, аккуратно, и вернулась к котлете.

— Ну ничего. Я с ней поговорю. Не сейчас, я момент выберу. Я умею.

В этом я не сомневался. Про момент она сказала так, что мне на секунду захотелось предупредить девицу, которую я никогда не видел.

Потом она положила приборы на край тарелки, крест-накрест, промокнула губы салфеткой, не смазав помаду, и повернулась ко мне. Улыбка стала шире. Такой широкой у неё ещё не было, а глаза под ней остались там же, где были в воротах, и работали так же.

— А вы чем занимаетесь, Геннадий?

— Мам, у Гены свой сервис, автомобильный, в Серпухове, я же гово…

— Валерия. — Мягко, с улыбкой, не поворачивая головы. — Я у Геннадия спрашиваю. Дай человеку сказать.

Лера замолчала, будто её выключили из розетки. Я положил вилку.

— Автосервис. Диагностика, ремонт, шиномонтаж, недавно открыли мойку и кузовной цех. Сейчас достраиваем ангар, будет полноценная станция. Людей десять, с бухгалтером одиннадцать. До этого работал в такси, иногда и сейчас сажусь за руль.

На этом я остановился. Цифр минимум, жалоб ноль, хвастаться нечем. Она слушала, наклонив голову, и улыбка не сходила, и я ждал. Ждать я умею, столы у меня в прошлой жизни были другие, а ждать за ними приходилось так же.

— Как интересно, — сказала она. — Сейчас ведь всё нестабильно, особенно в маленьком бизнесе. У меня знакомая есть, Тамара, у неё сын кафе открыл на первом этаже, с окнами на сквер. Я ей тогда сразу сказала: Тамара, год, не больше. Она на меня обиделась, месяца два не звонила. Через восемь месяцев закрылись, и она мне сама позвонила, плакала в трубку. Я такие вещи вперёд вижу, у меня на это чутьё с молодости.

— Поэтому кредитов и не беру, — сказал я. — Строю на свои. Если и закроюсь, то тихо, без чужих денег и без чужих слёз.

— Так ответственность-то какая на вас. Люди же, у каждого семья, дети.

— Люди. Я про это вспоминаю каждое пятое и двадцатое, когда зарплату выдаю.

— Ну, это, конечно, совсем не тот размах, что у Валерии. — Улыбка. — Я без обид, Геннадий, вы же понимаете, я как есть говорю, я никогда не юлила.

Лера дёрнулась, я это увидел краем глаза и успел раньше.

— Размах другой, тут и спорить не с чем. У Леры контейнеры из Намангана, у меня «Логаны» из Подмосковья. Только в «Логан» тоже кто-то должен масло залить, и лучше бы честно, иначе человек потом полгода ездит и не знает, что у него под капотом.

Ольга Николаевна помолчала, взяла бокал, отпила, поставив рядом с первым следом на стекле второй, точно такой же.

— Честность — это сейчас редкость. Молодец, что держитесь. Я всегда говорила и говорю: мужчина должен держаться, тогда и вокруг него всё стоит. Лерин отец держался, сколько мог, царствие небесное, а последние годы уже я за нас двоих держала и дом, и его самого.

Согласие это было или укол, я не разобрал и разбираться не стал. Аналитик у меня внутри к этому времени уже устроился за столом и прикидывал, за какие рычаги эту женщину берут и с какой стороны к ней заходят. Я его отправил обратно. Напротив сидела мать Леры и ела мою котлету, и слабых мест я в ней искать не собирался.

Дальше ели молча, и молчание было вроде поездного, когда уже поздоровались и рано прощаться. Лера подложила матери огурцов, та сказала «спасибо, доченька, мне хватит» и один всё-таки съела. Спросила про Воронеж, и Ольга Николаевна ответила, что сухо, что у соседки снизу опять течёт стояк, а управляющая компания третий месяц пишет отписки.

— Соседка ко мне пришла, плачет. Я говорю: Галя, чего ты плачешь, ты письмо напиши. Она: я не умею. Ну, я и написала. Я им так написала, что на следующий день сантехник стоял у неё в ванной, как миленький. Теперь весь подъезд ко мне ходит. Я не отказываю, мне не трудно, я просто удивляюсь, почему люди сами не могут.

Про пряники она сказала «потом, с чаем, если вы не против», и я понял, что чай будет, а значит, вечер она ещё не закрыла.

Барон за весь ужин к столу не подошёл. Лежал у камина, положив морду на лапы, и смотрел на нас, и один раз я поймал на нём взгляд Ольги Николаевны. Взгляд прошёл по собаке и вернулся к тарелке. Она не спросила, зачем в доме собака, и про шерсть тоже не спросила. Пёс лежал у камина, потому что ему сказали лежать, и это, похоже, пошло в ту же графу, куда у неё складывалось всё остальное.

* * *

Спать легли поздно. Чай с пряниками, потом ещё полчаса, и за эти полчаса я узнал, что кардиолога для себя Ольга Николаевна нашла сама, «пока Валерия год обещала», что Стасу она подобрала работу через свою бывшую ученицу, «он бы сам в жизни не додумался», так и ездил бы на своей фуре, и что в её подъезде старшая по дому она, потому что «больше некому, я пробовала отказаться, не отпустили». Ушла к себе в одиннадцать, сказав «спокойной ночи» нам обоим, одинаково, с одинаковой улыбкой, и я услышал, как наверху щёлкнул замок. Наши двери не запираются. Её запиралась.

В спальне Лера села на край кровати, не раздеваясь, и посидела так. Потом легла назад, поперёк, раскинув руки, и выдохнула