Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

несколько минут держал прежний курс, пока побережье не приблизилось и ушло под самолёт. Камеры продолжали щёлкать, забирая на плёнку начало войны во всех доступных подробностях. Потом он посмотрел на указатель топлива и решил, что историческая наука получила достаточно материала на сегодня.

Он плавно положил «Спитфайр» на левое крыло и развернулся на юго-запад.

За спиной осталась граница, которую этим утром огромное количество людей собиралось пересечь в противоположном направлении.

Впереди из лёгкой утренней дымки начал проступать Кёнигсберг, а дальше, за городом, угадывалась светлая полоса Балтики. Всё главное у советской границы Лёха уже отснял. Теперь оставалось прихватить по дороге Кёнигсберг и уходить к морю, после чего можно было заняться проблемой возвращения домой, не уточняя пока, какое именно место следует считать домом.

Лёха проверил высоту, скорость и курс, затем перевёл взгляд на аппаратуру. Теперь предстояло самое противоестественное из всего, чему его успели научить в Бенсоне, — на несколько минут перестать быть истребителем.

Нормальный пилот при виде вражеской территории начинал чаще вертеть головой, менять курс и выискивать противника. Лёха же, напротив, должен был держать машину ровно и делать вид, будто под ним находится не главный город Восточной Пруссии в первое утро большой войны.

Камеры начали работу, и почти сразу впереди распух первый чёрный разрыв.

Лёха проводил его взглядом с некоторым уважением. Значит, заметили.

Следующие два легли левее и ниже, ещё один появился справа, а потом небо вокруг курса стало постепенно покрываться чёрными хлопьями. Немецкие зенитчики не отличались художественной фантазией, зато демонстрировали завидное трудолюбие и с каждым залпом понемногу приближались к нужной высоте.

Инстинкт требовал отвернуть, инструкция — держать курс. Лёха выбрал инструкцию и, покосившись на очередной разрыв, пробормотал в кислородную маску:

— Надеюсь, история это оценит. Особенно если плёнку доставят отдельно от фотографа.

Следующий разрыв возник почти перед самым носом.

«Спитфайр» резко бросило в сторону, Лёху мотнуло на ремнях, а где-то позади коротко и нехорошо звякнул металл.

Хотя «Мерлин» продолжал работать, ничего не тряслось и не дымило, Лёха тревожно глянул на приборы.

Стрелка давления масла медленно поползла вниз.

Лёха посмотрел на блестевшее справа море, затем на закреплённую на колене британскую карту.

Англия внезапно оказалась почти так же далеко, как Луна.

Швеция находилась на другом берегу Балтики. Нейтральная, спокойная и совершенно не заинтересованная в том, чтобы британский военный лётчик после вынужденной посадки снова отправился воевать. Интернируют — и привет. В лучшем случае начнут потом долго договариваться об обмене.

Он снова глянул на карту и попытался вспомнить, куда за первый день прорвались немцы в Прибалтике. Паланга, Либава, Виндау? Что за хрень — какая ещё Windau? Там же Вентспилс. До Паланги было километров сто сорок.

И за ней — Советский Союз.

Ещё вчера этот вариант выглядел бы значительно хуже Швеции. Сегодня утром обстоятельства кардинально изменились.

Лёха усмехнулся и впервые за долгое время перешёл на русский язык.

— Ну что, товарищ капитан. Домой так домой.

Лёха глянул на датчик давления масла ещё раз, убрал газ, снизил обороты и заложил плавный разворот на север. «Мерлин» сразу стал тише, и «Спитфайр» начал плавно терять высоту, превращая девять с половиной километров в запас расстояния, который теперь был куда полезнее лишней скорости.

— Ну вот, — сказал сам себе Лёха. — А паники-то было.

Что именно будут делать советские воины с внезапно свалившимся им на голову британским «Спитфайром», Лёха представлял довольно смутно.

Скорее всего, сначала его постараются пристрелить зенитчики. Вполне возможно успеть получить от них столько свинца, сколько они немцам за всё утро не выдали.

А если он всё-таки сядет — в лучшем случае набьют морду и возьмут в плен. Насчёт состояния бойцов Красной Армии сегодня Лёха не питал никаких иллюзий и невольно поморщился.

Орать им по-английски? Где же в рабоче-крестьянской столько полиглотов найти, чтобы английский от немецкого отличить. Точно пристрелят. Придётся переходить на родной язык.

«Как-нибудь потом выкручусь. Если доживу», — решил Лёха.

Лёха держался побережья — по его смутным воспоминаниям, базы флота сражались достаточно долго.

С другой стороны, если сразу не пристрелят, скоро в Лондоне разберутся, на чьей они стороне. Враг теперь общий, а там дипломаты как-нибудь вытащат его обратно.

Если, конечно, он сначала долетит.

Лёха продолжал снижаться, оставляя двигателю ровно столько работы, сколько требовалось для полёта.

Кёнигсберг остался далеко позади, а под крылом тянулась узкая полоса побережья. Стрелка высотомера ползла вниз медленно, но неуклонно: восемь тысяч, семь с половиной, семь.

Впереди, за концом длинной косы, проступал большой город с портом.

Мемель, решил Лёха. Карта, во всяком случае, уверенно сообщала, что город немецкий, хотя в его памяти на этом месте почему-то упорно сидела Клайпеда.

Лёха чуть довернул влево, уходя над морем, чтобы обойти город стороной. Зенитчики Кёнигсберга уже достаточно подробно объяснили ему, что думают о британской фоторазведке.

Давление масла медленно, но всё-таки двигалось к красной черте.

И именно в этот момент справа от курса что-то коротко блеснуло на солнце.

Лёха прищурился и через несколько секунд различил два знакомых силуэта. Правее и ниже навстречу шла большая группа самолётов, а от неё уже отделилась пара «Мессершмиттов». Немцы разворачивались к нему и лезли вверх, быстро сокращая расстояние.

— Здрасьте, девочки, приехали, — пробормотал Лёха. — А то утро как-то без вас началось.

Он ещё раз посмотрел на приближающиеся самолёты и убедился, что интересуются они именно им. В Балтийском море, видимо, закончились остальные британские «Спитфайры».

Несколькими минутами раньше одинокую машину первым заметил лейтенант Макс-Хельмут Остерманн. Его «Мессершмитт» возвращался вместе с группой после первого утреннего вылета, и до этой минуты война шла подозрительно удачно.

Встречный самолёт показался впереди и значительно выше. Он шёл навстречу, но держался мористее, оставляя побережье справа, явно направляясь к русской границе.

Уже это выглядело странно. Этим утром Остерманн видел достаточно самолётов, летевших на восток, но все они были немецкими и обычно путешествовали куда более многочисленными компаниями.

Почти сразу в наушниках прозвучал голос командира группы.

— Остерманн, одиночный справа вверху. С ведомым отделиться и проверить.

— Понял.

Остерманн качнул крылом ведомому, вывел свою пару из строя и начал набирать высоту, понемногу доворачивая к незнакомцу. Остальная группа продолжила путь к аэродрому, а два их «Мессершмитта» полезли вверх.

Расстояние таяло быстро. Незнакомец проходил справа от них, почти на полторы тысячи метров выше, и то ли ещё не заметил немцев, то ли не считал их появление достаточной причиной менять курс.

Через несколько секунд Остерманн уже мог