Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

фанатиком в любви, но теперь, когда несчастие угрожало женщине, вверившей ему сердце свое, он готов был собственною жизнию искупить ее спокойствие. Барон спас доброе имя ее, но этого было недовольно: надобно было представить его чистым в собственных глазах барона. Но как? Что сказать? Как опровергнуть свидетельство этого герба, этой пружины, о которой не знала или забыла ему сказать баронесса? Неосторожная, отдала ему в минуту разлуки браслет, подаренный ей мужем и сделанный на заказ по воле его. Как уверить барона, что она не так виновна, как он мог предполагать? Он решился говорить с генералом, но уже начинает светать, заря занимается. Готовицкий должен скоро прийти; прежде чем увидится с ним, Левин напишет к генералу; секундант его будет иметь поручение, в случае смерти его, доставить письмо по адресу; если же он останется жив, то объяснится сам с генералом. Он сел к письменному столу, солнышко показалось на краю неба, и луч его проник в комнату Левина. Он положил перо: мысль, что, может быть, это было последнее утро его жизни, молодой и едва развившейся, невольно овладела им… В эту минуту дверь в комнату его отворилась…

Арест

L’homme prompt à se venger

n’attend que le moment de

faire du mai.

Bacon[21]

La plus douce vengeance, est

un bienfait.

Boiste[22]

– А, кстати! Мне нужно было видеть тебя, Владиславский, – сказал Левин вошедшему офицеру.

Это был друг его, полковой адъютант. Он казался встревоженным.

– Ты должен был драться с Готовицким, Левин?

– Ну да!

– И ты писал к нему?

– Что ж из этого?

Владиславский ударил себя рукою в лоб, произнося энергическое проклятие.

– Но он не сделает этого! – прибавил он, помолчав.

– Да что же это все значит?

– Это значит, что таких записок не пишут, что ты поступил, как мальчик пятнадцати лет, что Готовицкий – подлец и что вызов твой в руках генерала. Понимаешь ли теперь?

Левин стоял, смотря на него во все глаза, но изумление его было непродолжительно.

– Пускай будет, что должно быть, – сказал он, садясь на диван с наружным спокойствием.

– Но я говорю тебе, что он этого не сделает! Клянусь богом, не сделает!

– Кто? Генерал?

– Конечно, он горяч, но добр, вспыльчив, но великодушен.

– Да пускай меня судят! Я не хочу великодушия с его стороны. Я поступил опрометчиво, написавши записку, но дело сделано.

– Левин! – сказал Владиславский, остановись перед ним и как бы пораженный внезапной мыслию. – Ты сомневаешься в генерале!.. Ужели…

– Что ты хочешь сказать?

– Есть тайны, которые должны оставаться тайнами и для дружбы. Я никогда не спрашивал тебя, Левин, но теперь… скажи, ужели слухи…

– Мщение не всегда разборчиво в средствах, Владиславский.

Владиславский ходил скорыми шагами по комнате.

– Ты писал?

– К генералу.

– Хочешь ли, я доставлю письмо твое?

– Я сам увижу генерала.

– Невозможно, ты под арестом.

– А! Что ж далее?

– Готовицкий получил приказание идти в отставку.

– И он сам подал записку генералу?

– Чего же ты ждал от подлеца? Генерал позвал его к себе сегодня утром. Он был взбешен и встал на заре. Готовицкий, кажется, уже ожидал этого и вместе с просьбою об отставке подал твою записку. Генерал прочитал ее. Лицо его не изменилось; я смотрел на него пристально. «Вы исполнили вашу обязанность, г-н Готовицкий, открывши начальнику противузаконный поступок, – сказал он, – но вы понимаете, что после этого ни один офицер не захочет встретиться с вами». Он оборотился к нему спиною и вышел.

– И это почти накануне отъезда моего в Петербург! И нет средства наказать этого подлеца! Но он не уйдет от меня! Что? Меня пошлют в крепость, разжалуют? Но не навек же! Я отыщу его!

– Надобно это уладить, Александр. Между офицерами начался разговор; они советовались между собою.

Прошло несколько дней. Генерал, казалось, совсем забыл об Левине. Ученья, смотры, вечера – все шло своим порядком. Левин терял терпение. Раз утром он сидел в длинных креслах, с трубкою в руках и следуя взором за голубоватою струею дыма, которая, расходясь легким облаком, неприметно исчезала в воздухе. Мысль его была далеко: он думал о робком, неспособном перенести домашние бури характере баронессы, о средствах переговорить с генералом, собственная участь беспокоила его; вдруг его позвали к генералу.

Неравнодушно вошел он в кабинет, где привык работать каждый день, где бывал, как у себя. Генерал стоял посреди комнаты, опираясь рукою на стол. Несмотря на притворное спокойствие, на лице его видны были следы душевного волнения.

– Вы желали иметь отпуск, г-н Левин. Вот он, – сказал генерал, подавая Левину бумагу. – И вот еще вещи, которые я должен вам отдать. Вот ваша записка к негодяю, а это… – прибавил он, подавая браслет.

– Генерал! Я должен…

– Я не имею нужды ничего знать, г-н Левин. Возьмите этот браслет; я предоставляю сердцу вашему внушить вам, что вы должны делать. – И, не дав Левину времени отвечать, он вышел в залу, где его ожидало общество офицеров.

Несколько минут стоял Левин, как пораженный громом. Генерал не оставлял ему средства оправдать баронессу. Он поступил с ним великодушно, но чего должна ожидать она? В эту минуту генерал вошел в кабинет в сопровождении многих офицеров, весело разговаривая с ними.

– Господа, – сказал он, – г-н Левин изменяет нашим красавицам: он едет в Петербург. Постарайтесь, чтоб они, если можно, не заметили отсутствия любимого их дансёра. Вы сегодня же едете, г-н Левин? Не правда ли? Счастливый путь, г-н поручик, счастливый путь!

Свидание

Минута сладкого свиданья,

И для меня блеснула ты!

Пушкин

Но ты и взором, и речами

Наводишь ужас на меня!

<…>

Какая тайна между нами?

Байрон

Известно, что в Петербурге сентябрь часто вознаграждает за лето, которым на севере иногда пользуются в одном воображении. Несмотря на это, обитатели островов оставляли уже веселые дачи свои, и по Неве, Фонтанке, Мойке тянулись барки, нагруженные мебелью всякого рода и представлявшие смесь предметов, кажется, дивившихся взаимному положению своему. Там цветочные горшки стояли на столах, взгроможденных на диваны; там креслы прятались под ширмами, на которых лежали тюфяки и подушки; там лавровое дерево возвышалось между картонами с шляпками и поваренные кастрюли красной меди светились возле мраморной