Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

по другую, с книгою в руках и совсем не думая о ней, проводил я целые часы, следуя взором за течением реки. Было одно место, которое я особенно любил, не знаю, по воспоминаниям ли, пробуждаемым им в душе моей, или потому, что оно действительно было приятно. Крутой берег, покрытый лесом и по местам зеленым лугом, то понижаясь, то возвышаясь, образовывал веселые холмы, перерезываемые земляными оврагами, которых разноцветные слои приятно смешивались для взора с яркою зеленью шиповника, боярышника и других кустарников, служивших им опушкою. На вершине одного из прибрежных холмов находилась небольшая скамья, искусно сделанная из березы, не очищенной от коры своей. Место это принадлежало одному из зажиточных помещиков округа и было любимою целью прогулок и местом отдохновения особ, которых повесть оно напоминало мне.

Густая липовая роща, одна из тех заповедных рощ, которые сохраняются помещиками в память дедов, насадивших их, простиралась отсюда на довольно далекое расстояние; тщательно подобранный валежник, отдаленность от пажитей и засеянные поля, к ней примыкавшие, сохраняли чистоту и свежесть луга, который зеленым ковром расстилался под липами. Противоположный берег, сходя к реке неприметным скатом, покрытым желтым песком, отделялся мелким березовым перелеском от полей, покрытых нивами, которых сизые волны колебались тихо от дыхания ветра. Здесь часто в жаркий полдень отдыхал я под сводом лип, защищаемый ими от палящего солнца. Надо мною раздавалась громкая песнь жаворонка, взвивающегося в вышину; кузнечик чиркал под широким листом буковины; тысячи пчел жужжали, впиваясь в душистые цветы липы; голубое небо богатым эмалевым шатром висело надо мною. Я перебегал в памяти протекшее, вызывал образы друзей моих, но чаще всего мысль моя останавливалась на происшествии, которого это место было свидетелем.

Лет десять тому назад, может быть, также в жаркий полдень, на этой самой скамье сидела молодая девушка с темными локонами, вьющимися около личика ее, истинно прекрасного. Художник, баловень итальянской природы, не колеблясь, взял бы в образец прекрасные формы тела ее: черты ее были правильны, глаза, полузакрытые длинными ресницами, ревниво скрывавшими блестящую влагу, придававшую им очаровательную прелесть, горели уже огнем развивающихся страстей, тогда как откровенная улыбка детства еще по временам являлась на розовых устах, которые, однако ж, чаще выражали одну холодную надменность. Она отличалась красотою, особенно свойственною северным женщинам: лицо ее было покрыто тою прозрачною, тонкою кожею, по которой так очаровательно рисуется голубая сетка жилок и которую напрасно стали бы искать под южным небом. Цвет лица ее обличал несколько желчное сложение и в полутонах представлял прелестное смешение красок, которыми в прекрасный вечер сливаются на западе яркие цветы зари с лазурью неба. Малейшее внутреннее волнение возвышало нежный румянец, покрывавший щеки ее. Она сидела в том непринужденном положении праздной лени, которое показывает в женщинах отсутствие сильных ощущений и, может быть, тайную жажду чувства еще покойного сердца. Она держала в руках золотой медальон, небрежно играя цепочкою того же металла, и с полусокрытою улыбкою слушала, не смотря на нее, девушку, лежавшую на дерне у ног ее. Трудно было бы найти малейшее сходство между двумя подругами: болезненная бледность, всегда красные веки, почти закрывавшие маленькие серые глаза, некрасивые черты, не лишенные, впрочем, некоторой приятности, и задумчивый, печальный вид составляли резкую противоположность с живою, игривою, несколько горделивою физиономиею первой. Небольшой рост и нежные формы девушки означали слабость сложения, движения ее были связаны, неловки, и физиономия представляла ту странную неподвижность, которую замечаем в людях, привыкших с детства жить одинокою жизнию и затаивать в душе все чувствования свои. Она была сирота: еще в колыбели лишилась отца – и матери, когда начала понимать цену любви ее. Богатый помещик князь З…, двоюродный брат ее матери, взял к себе ребенка и воспитывал со своею дочерью. Между двумя девочками было только два года разницы. Софья, дочь князя, была младшею. Они имели одних учителей, одни игры, одинаковые наряды; к ним были, как казалось, равно справедливы; вся разница состояла в том, что уроки, игры, забавы были для Софьи – Марии позволяли участвовать в них; все домашние добивались одной ласковой улыбки Софьи – Марию иногда ласкали; каждый стремился угодить желанию Софьи – Марии не отказывали в благоразумных просьбах ее. Этот небольшой оттенок в положении двух девушек произвел очень большую разницу в их взаимных отношениях. Софья любила Марию, почитала ее другом и была уверена, что действительно дружба их могла почесться образцовою. И точно, Мария была другом ее, но другом, как бывают поверенные главных героев и героинь в трагедиях: от них требуется только внимание, несколько междометий кстати и иногда совет, с условием не следовать ему.

Князь Иван Николаевич З…, отец Софьи, строгою экономиею, наблюдением за работами, заведением фабрик, мельниц, улучшениями по сельскому хозяйству и скукою длинных осенних вечеров платил за веселое житье своей молодости. В тридцать лет, в отставке, с гусарскими усами и красивою наружностию, он был душою московских балов, непременным членом всех холостых пирушек, любимцем дам и ревностным посетителем магазинов… В магазинах мало ли чего хорошенького? Цепочки, шали, браслеты, шляпки, беленькие ручки, которые их подают… Боже мой? Да и не перечтешь всего, зачем молодым людям надо бывать в магазинах. Зато в одно утро князь, проснувшись с головною болью, был пасмурен, сидел в халате и по временам пускал изо рта облака дыма, следуя за ними взором и изредка поправляя душистый табак в пенковой трубке с серебряною оправою. Бумажник, опустошенный вчера дружеским нашествием и партиею в… нет, тогда еще играли в банк, лежал перед ним; он косо посматривал на него и вздумал наконец заняться делами. Он всегда чувствовал большую способность к делам, но не был никуда употреблен, а для своих не имел досуга. Теперь же, оставя прочие дела, решился просмотреть долговую роспись. Князь был очень аккуратен и, сравнивши итог с оценкою имения, вдруг вспомнил, что недавно на бале он видел дочку одного симбирского помещика, прехорошенькую и наследницу богатого имения, единственную во всех отношениях. Ему показалось, что он даже был влюблен в нее, иначе отчего бы он был вчера так рассеян, что почти не видал, как проигрывал? Он решился увидеть ее этим же вечером, танцевать с нею – словом, явиться искателем. Сказано – сделано; успех несомненен: какой симбирской красавице не вскружит голову душа московского общества с гусарскими усами и еще отличный danseur! Зато, когда в первый раз, опираясь на руку его, молодая княгиня шла по бульвару, ей казалось, что нет женщины, которая бы не завидовала ей, нет девушки, которая бы не