Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

хотела быть на ее месте! Он был мил, любезен, страстен; княгиня жила для него одного, ему одному хотела посвятить всю жизнь свою, и князь, чтоб ничем не отвлекать ее от этого истинно нравственного намерения, принял на себя управление ее имением, удовлетворил докучливых кредиторов, заложа имение, и явился в Петербург. Прошло двадцать лет. В то время, когда случилось происшествие, о котором хочу говорить, князь был уже человек лет за пятьдесят и несколько месяцев тому назад поселился в деревне для приведения в порядок счетов; княгиня страдала нервическими припадками, шила по канве ковры и читала Иова. Мы знаем прекрасную Софью, семнадцатилетнюю дочь их, и ее подругу; прочие члены семейства были: учитель музыки и гувернантка, старушка француженка. Англичанка была, увы! отпущена, потому что княгиня однажды сказала Софье с ласковым, просящим взором: «Дела наши расстроены, Софья; англичанка стоит дорого, вы обе так хорошо знаете язык, что могли бы обойтись и без нее. В деревне же доктор необходим, особенно при моем здоровье, к тому же и бедные крестьяне выиграли бы от того, а доктора и англичанку иметь невозможно». Я боюсь, чтоб злые языки не перетолковали худо припадков и желания княгини: свет зол и наилучшие намерения отравляет своими подозрениями. Ах, нет! Душа княгини была чиста, как лазурь очей ее. Ей был нужен доктор, потому что она была действительно больна, без двусмысленности; итак, по просьбе Софьи с ними был еще доктор, молодой человек, только что возвратившийся из чужих краев и который, в ожидании обещанного места и не имея практики, рад был ехать с семейством князя.

«Что ты ни говори, Софья, – сказала бледная девушка, рассматривая небольшую миниатюру, которая, казалось, назначалась для медальона и была из него вынута, – одного твоего искусства недостаточно было бы, чтоб сделать так совершенно хорошо. Какое сходство! Это выражение его взора». – «Одного моего искусства? – возразила Софья. – Не хочешь ли ты, по обыкновению многих наших светских судей, приписать это искусству учителя? Женщина не может нарисовать листочка, чтоб не искали в нем штрихов учителя. Это так водится». – «Я не хотела сказать!» – отвечала Мария, устремив на нее взор, наперед высказывавший мысль ее. Софья слегка покраснела, невольно улыбаясь, как человек, желающий скрыть тайное удовольствие. «Вздор, всегда вздор! – сказала она. – Не думаешь ли, что амуры водили кистью моей?» – «Искусство и любовь родные, – продолжала Мария. – Если б мне, как древним грекам, позволено было олицетворять и обращать в божество всякую мысль и каждое чувство, я бы сказала, что не наслаждение, а три сестры: живопись, поэзия и музыка – суть дети Амура и Психеи. Когда святая любовь, без примеси земного, наполняет душу, связь их не есть ли поэзия? Душа, любовь и поэзия! Нет, где нет поэзии, нет и любви; там любовь – самозванец, чувство, унижающее человека, они неразлучны, Софья». – «Я это вижу», – с значительною улыбкою сказала Софья. Очередь Марии покраснеть. «О, прошу не складывать на меня чужих грехов, – сказала она, – не на меня смотрят украдкою в зеркало по целым дням, не меня подсматривают в роще или сквозь опущенную штору окна». – «Грехов? – прервала Софья, не внимая остальному и положа руку на плечо Марии. – Разве это грех, сестрица?» – спросила она с драматическим чувством растроганной героини. «О нет! – возразила с жаром Мария, садясь и складывая на груди руки. – Нет, я не думаю того. Любовь от бога, ее серафим в минуту сожаления о жителях земли приносит с небес как утешительный дар. В детстве мне часто говорили об ангеле-хранителе, Софья, я люблю верить его присутствию, его покровительству: это тайный друг, которому я вверяю мое горе, радости, от которого жду утешения, опоры. Видишь, Софья, я часто думаю: вот к нему слетает небесный гость, чтобы посетить его; светлый дух полюбит девушку, покровительствуемую ангелом; он наклонится к ней, поцелует – и вот любовь! Она дар серафима». Легкий румянец играл на щеках ее; мечтательница, несмотря на дурноту свою, была привлекательна в эту минуту, как любовь. Софья громко захохотала. «О, как это трогательно! – сказала она. – Из какого романа? Вот все мечтательные головы! Бог знает, что вы видите в любви, между тем как она презабавная игрушка, кукла семнадцатилетнего ребенка. Я охотно дам ей место между моими карандашами, книгами, браслетами, лентами и нотами, но не больше». – «Притворство, – вскричала Мария, вскочив и покраснев, – и в наказание тебе… О, я знаю, что этот портрет тебе дорог! Я не отдам его тебе». Движение, которое она сделала, отбежав к берегу, заставило Софью подумать, что она хочет бросить в воду портрет, – она побежала за нею, но Мария, как серна, бежала по холмам, перепрыгивая через обрывы, и все по берегу. Софья следовала за нею с трудом, но все бежала. Вдруг нога Марии поскользнулась, она упала, земля оборвалась и с нею вместе – в воду. Отчаянная Софья кричит, зовет на помощь. Никого нет! Никто не слышит! Боже! Она погибнет! Но вот она показалась, пенит воду, плывет. О, плыви, плыви! Собери силы, Мария! Но падение оглушило ее – она теряет чувства, слабеет… опускается… «Здесь! Здесь!» – кричит Софья, указывая на исчезающий круг человеку, который, прибежав на голос ее, готовился броситься в воду с противоположного берега. Их не видно обоих. Софья в слезах, с сжатыми на груди руками, бросается на колени, взывая к небу: «Спаси, спаси ее, ангел-хранитель моей Марии!» Она была истинно прекрасна в эту минуту, когда непритворное чувство заставляло ее забыть о зрителях и впечатлениях их – попечение, никогда не оставляющее женщину в зале и даже в ее спальне! Но вот вода всплеснула; он у берега. А Мария? Она спасена, но бледная, бесчувственная, она лежала, как мраморное изваяние, на руках своего избавителя. Софья узнала в нем своего доктора. Он поспешно вынес на берег свое бремя и, слагая ее на луг, казалось, взором говорил Софье: «Вот она, ваша подруга, я вам возвращаю ее». Софья, на коленях пред бесчувственною девушкою, плакала, терла ее руки. «Спасите ее еще раз, доктор, не правда ли, она жива? Она не умрет?» – говорила она. «Бога ради, успокойтесь, немного воды! Нет, вот этот спирт… это только обморок». Он употреблял все старания, чтобы привести ее в чувство; наконец Мария открыла глаза, взор ее встретил избавителя ее. «Вельский!» – прошептала она и, как бы желая припомнить что-то, повела рукою по лбу и потом вдруг прижала ее к груди, как бы испугавшись. Мгновенно краска покрыла щеки ее, но она исчезла, спокойствие возвратилось на бледное лицо ее;