Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

по бледной щеке девочки, когда рука княгини ласкала розовое личико веселой Софьи, она стояла подле тихо, молча, часто с грустною улыбкою; но когда княгиня, приметив ее, уделяла ей поцелуй или несколько ласковых слов, грудь ее сжималась более и милый образ матери летал в неясных чертах перед нею. Но кому стала бы она говорить о том? Кто захотел бы делить печаль бедного дитяти? Чего недоставало Марии? Она одета, как Софья, имеет одних учителей, одни игры, чего ей надобно еще? Она возрастала, и потребность любви развивалась с ее чувством, потребность сочувствия, потребность согражданства; она требовала от общества свою часть внимания его, она просила указать ей место в кругу, ей назначенном, но все было безмолвно, холодно вокруг нее, и ни один голос не откликался на призыв ее. Бывала ли она в обществе, она видела, что все искали подруг ее, говорили с ними – о чем? О вздоре. Они улыбались, отвечали вздором же. Разве она не могла бы отвечать так же? Почему же не заводят с нею разговора? Она любила музыку, литературу, изучала их прилежно; часто за длинным обедом ответы ее, мало привычные в устах молодой девушки, заставляли соседа ее и после стола, в гостиной, продолжать начатый разговор. Прибегала резвая красавица – Шиллер и Мур забывались; спрашивали новопришедшую о цене ее шарфа, и Мария напрасно бы желала возобновить прерванный разговор. Она танцевала недурно, несмотря на неловкость, и знала то, но это разумеется само собою; и на бале, справа, слева, она слышала около себя: «M-lle me ferat-elle l’honneur?»[30] и проч, и проч., и веселые подруги, иная в вечной ссоре с музыкой, другая – живой контраст легкой бабочки, третья – прекрасный мрамор и душой и телом, и, однако, они кружились в вальсе, носились в мазурке, а она? Она ждала знакомого, перезнакомого, какого-нибудь вечного гостя княгининых зал… Играла ли она на фортепьяно, взор ее читал во взоре ее учителя-старичка: «Прелестно, любимица моя, я доволен тобою!» Иногда даже тихая слеза удовольствия блистала на щеке доброго немца, и он, увлеченный прелестью игры своей любимицы, не думал отереть ее. А свет? «Bravo! ma shère, vous faites des progrès, mais vraiment!»[31] Но известно, что одно и то же слово изменяет смысл от звука голоса. «Рад видеть вас!» – говорят приятелю, которого ждали на вист; провинциалу, которому обещали место советника в палате в Симбирске или Тамбове; девушке, которую любят; старушке, которой покровительства ищут; знакомцу, которому давно должны известную сумму без векселя… Здесь «Vous faites des progrès»[32] значило: очень мило для ученицы, очень порядочно, учитесь, по крайней мере в уединении фортепьяно вам будет отрадою. Играла ли Софья – она была слабее в музыке; не раз учитель стучал ногою от нетерпения в продолжение уроков, уходил из залы, когда в обществе она начинала играть аккомпанементом двух скрипок, но зала кипит восторгом! Софья скрывает стыдливый румянец довольного самолюбия на груди восхищенной матери; отец пожимает ей руку со взором, говорящим: «Вот талант!»… Пейзажи Марии были только для картона, портреты Софьи… в них виден был туш артиста, без двусмысленности! «Да разве Софья была обижена природою? – спросят меня. – Почему же ни в чем не имела она успехов?» Совсем нет; она имела прекраснейшие расположения, но легкие успехи балуют, уверяют в таланте, когда еще он только начинает развертываться; светская рассеянность мало оставляет времени, и к тому же, почему учителю не иметь снисхождения сделать то, чего не делают только по недосугу, что могут сделать, когда только захотят?

Часто с грустью возвращалась Мария в свою комнату. Отчего же эта несправедливость, это несчастие, думала она, за что гонит ее судьба, за что отвергает общество? Однажды, размышляя таким образом, она стояла перед зеркалом, в котором отражался стоявший на противоположной стене портрет ее матери с задумчивым взором, исполненным любви и скорби. Неудовольствие, досада придавали неприятное выражение лицу Марии; вдруг ей показалось, что завеса, скрывавшая протекшее, приподнялась внезапно перед глазами ее; она стояла перед матерью, ей послышался даже голос ее, говоривший: «Ты не для света, дурнушка моя». Дурнушка, что это значило? Прекрасный образ Софьи мелькнул в воображении ее, зеркало представило сравнение, она все поняла: она была дурна, сирота, небогата!

«Ты не для света!» Эти слова не переставали отзываться в душе ее, и воображение накинуло на все черный креп свой. Не вслушивался ли кто в тихий голос ее и проходил не отвечая, то было отвращение к дурнушке. Рассказывали ли подруги об успехах в обществе – это была насмешка над незамеченным существованием ее. Смеялись ли над неловкостию других – это были намеки на недостатки ее. Словом, все было в заговоре против нее. Мысль о дурноте лица ее преследовала ее ежеминутно. Бедная девушка! Она не знала обольстительных радостей молодости. Часто, когда подруги ее подбегали к зеркалу, примеривая новый наряд или набрасывая, шутя, в красивом беспорядке, на голову платочек, она задумчиво отходила в сторону: они казались ей так хороши в этой невинной забаве! А она? Если Софья, резвясь, окружала лицо ее, как облаком, легким газом или обвивала золотым снурком ее голову, она боялась взглянуть в зеркало: мысль, что наряд выставляет дурноту ее, заставляла ее отворачиваться или поспешно срывать убор. Никогда не видали, чтоб она принимала одно из тех живописных положений, в которых женщины любят оставаться как бы неумышленно, зная, что устремленный к небу или задумчиво блуждающий в голубой дали взор, полуоткрытый ротик или небрежное наклонение головы делают их еще привлекательнее. Случалось ли ей, действительно нечаянно, задумываться, роковая мысль, как острие кинжала, пробуждала ее, и лицо ее принимало свое обыкновенно бесстрастное выражение. Иногда, гуляя в роще или по цветнику, когда веселая Софья вплетала в волосы пучок ландышей или розу, Мария срывала цветок, подносила руку и уже касалась ею густых локонов, и вдруг опускала ее на колени. Не для нее были обольщения самолюбия! Она не знала наслаждения любоваться собою. О! Женщины поймут, как много это значит. Но одни ли женщины?

Раз, это было позже, тогда как Мария научилась уже равнодушнее смотреть на жизнь, все семейство князя сидело в саду около чайного столика под сводом лип. На лугу, расстилавшемся перед глазами их, Мария играла с четырехлетним сыном садовника, круглым, розовым мальчиком, которого она особенно любила. Он то прятался в кусты, то снова со смехом выбегал на луг, Мария преследовала шалуна. Раз, когда, наклонясь, она хотела схватить его, ребенок выпустил ветку,