Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

которую держал в руках, и сухой сучок расцарапал ей кожу на правой щеке. «Не бойся, Мария, – сказал князь, – мы это как раз исправим. Ты у нас будешь красавицей». – «Я верю вашему знанию, дядюшка, – отвечала Мария, смеяь, – но сомневаюсь, чтоб оно простиралось так далеко». Лицо ее выражало самую непритворную веселость. «По крайней мере таковою, как ты была», – возразила княгиня с таким добродушием, что видно было опасение ее, чтоб шутка князя не оскорбила Марию. Ах, она не знала, что это-то опасение и огорчило ее. «Если б я не казалась им ужасно дурною, тетушка не могла бы иметь подобной мысли», – думала Мария, и, несмотря на рассудительность свою, она не могла не вздохнуть. Но княгиня успокоилась совершенно, не понимая, что огорчила бедную девушку. Излишняя предосторожность в подобном случае не достигает своей цели, как излишняя вежливость к людям низшего сословия, напоминающая им, что самолюбие их имеет нужду в пощаде. Но тогда привычка размышлять уже сдружила Марию с ее участью и изливала свой целительный бальзам на эти, непонятные для других, раны. В самом же начале они имели такое влияние на характер Марии, что совершенно изменили его. Она сделалась недоверчива, мрачна, молчалива, угрюма, чуждалась других, и скоро другие стали чуждаться ее. Одна Софья сохранила доверенность ее: любовь к ней торжествовала в сердце ее над самолюбием. С нею была она говорлива, перед ней открывала сокровища души своей. «Отчего ты не такова в обществе, как со мною, Мария?» – говаривала Софья. Но это было тайною Марии, и никогда, никогда не говорила она о том подруге своей и вообще ни о чем, что касалось до внутренней жизни ее. Впрочем, беззаботной Софье было совсем не до того, чтоб заниматься чувствованиями других. У нее были вечно свои сердечные тайны, планы, надежды, так что никогда не входило и в голову ей спросить Марию: имело ли сердце ее способность чувствовать иначе, как отражением чувствований Софьи? И Мария заключилась в сердце своем, как в неприступной крепости, и мало-помалу привыкла жить этою одинокою жизнию. Но сердце ее, созданное для любви, искало сочувствия, требовало языка, ему понятного, предмета, на который могло бы излить избыток чувств своих, и страсть ее к пейзажу открыла ей богатый источник утешения – природу!

С каким жаром бросилась она в объятия этого нового, всегда верного друга! Кипело ли сердце ее негодованием, она уходила под мрачные своды сосен, и глухой шум ветра, качающего вековые вершины их, успокаивал ее волнение, наполняя душу ее священным благоговением. Душа ее возвышалась: нечто святое, великое, превосходящее все земное, озаряло мысли ее; она возносилась к источнику природы, и мысль о Вездесущем овладевала ею, мысль, перед которою смирялись все страсти земные. Чувство одиночества томило ли душу ее, она бежала на луг, усаженный кустарниками, освещенный полуденным солнцем, и смотрела, как лучи его играли в пестрых крыльях мотылька, который, виляя над муравою, то скрывается в тени, наводимой липою на зелень луга, то блистает в золоте лучей древнего светила; внимала жужжанью тысячи различных насекомых, кружащихся между цветами, голосам птиц, поющих в чаще рощи; смотрела на небо, изливающее радость и любовь на все создание, и чувствовала себя гражданкою мира, гостьею природы, дочерью ее; и мысль одиночества терялась в этом море любви! Природа становилась ее матерью, семьею, другом, которому вверяла она свои скорби, от которого ждала утешений и радостей, не находимых ею в обществе, советов, уроков, и действительно сердце ее очищалось в беседе с нею, и размышление примиряло ее с людьми и ее участью. Воображение, настроенное тихими красотами природы, переменяло направление жезла своего, и люди казались ей не скопищем злых, несправедливых угнетателей сироты, корыстолюбивых поклонников богатства и знатности, но вереницею легких бабочек, вьющихся над лугом, привлекаемых цветком, наиболее блестящим, уносимых дыханием ветерка, минутной прихотью, влиянием первой встречи. Она перестала требовать от них искреннего чувства или ждать чего-нибудь прочного; если встречала приязнь, доверенность, ласку, то принимала их как дар нежданный, и ясность возвратилась на чело ее, улыбка на уста. Она явилась в обществе как зритель, который, принимая участие в разыгрываемой перед ним драме, прилепляется иногда душою к одному или другому актеру, любит его успехи, делит славу и не ждет от него ничего, собственно, для себя. Она не играла на публике – сперва бранили ее за то, как за каприз, потом привыкли, забыли, оставили пьяно в ее комнате из снисхождения к капризу бедной девочки, по многому очень жалкой; не спрашивали ее картона с рисунками; позволили свободный вход в библиотеку, и Мария зарылась в книгах, обегала с карандашом окрестности, музыка сделалась языком души ее, измененным наречием того таинственного языка, на котором излагаются письмена природы для любимцев ее. Софья, княгиня остались идолами сердца ее: она любила их, как живописец любит картины, смотря сквозь пальцы на недостатки и привязываясь к красотам, любит из благодарности за счастие, которое находит в их созерцании. У нее был еще один друг, старичок, учитель музыки, но она и его не вводила в святилище души своей, хотя знала, что он часто читывал в ней без ведома ее. Никогда добрый старик не искал исторгнуть ее доверенности или навязаться с дружбою, но есть случаи, когда душа человеческая напрасно желала бы заключиться сама в себе: чувство, наполняющее ее, выходит из берегов и разрушает все преграды, пока не встретит другое, готовое принять избыток его; так случилось с Мариею, и г-н Гутенгерц сделался ее поверенным.

Как случилось, что осторожная, недоверчивая Мария полюбила Вельского? Было ли то искательство со стороны его, влечение симпатии, призвание душ, знакомых еще в небесной отчизне и встретившихся здесь, в стране изгнания, определение ли судеб или иное что? Мария часто думала, что судьба не вмешивается в подобные дела, в часы поэтической мечтательности охотно усвоила бы все мистические системы любви, начиная с Платона до Упсальского духовидца, но здесь было совсем не то. Вельский, сын небогатого чиновника какого-то уездного города, где старушка мать его жила и теперь еще небольшим капиталом, оставленным ей мужем, но еще больше надеждою на доброго сына, проведший всю юность в изучении наук, которые требуют размышления, отчетливости, правильности суждения, имел тот основательный, испытующий ум, который обнимает предметы не с одной стороны, вникает легко в сущность их, и, хотя не обтертый еще в великой свалке большого света, одною правотою суждений своих узнает и хорошо оценивает людей. Семейство князя, в котором Вельский должен был провести несколько времени, обратило на себя его внимание: