Запретный плод. Невеста в залоге - Альма Смит

научилась стирать смс сразу после прочтения, запоминая адрес. Но напряжение сжимало виски тисками. Я жила в состоянии перманентной обороны, и это выматывало сильнее любой физической работы.

Встречи с Виктором стали другим испытанием. Раньше он был холодным оператором. Теперь в его поведении появилась какая-то лихорадочная, нервозная энергия. Он не просто стоял в назначенном месте. Он мог резко подойти ближе, на расстояние вытянутой руки, и прошептать что-то, что врезалось в память как раскаленный нож.

— От тебя пахнет, — сказал он однажды у книжного ларька, его губы едва шевельнулись. — Его дешевый гель для душа. На твоей коже. Смой.

Или, глядя мне прямо в глаза на людной станции метро:

— Ты сегодня спала с ним. Не лги. Я вижу это в твоей походке. В твоих глазах. Ты позволяешь ему трогать то, что принадлежит мне.

Эти слова не были ревностью. Это была констатация факта, наполненная таким ледяным, беспримесным презрением, что мне становилось физически плохо. Он не ревновал. Он оценивал ущерб, нанесенный его собственности. И в этом была особая, изощренная жестокость.

Я больше не могла. Две эти силы — давящая подозрительность Макса и садистская холодность Виктора — разрывали меня пополам. Мне нужен был выход. Один. Решительный. Я поняла, что продолжать с Максом — невозможно. Это было хуже, чем ложь. Это было надругательство над тем светлым, что в нем еще оставалось. Я решила порвать с ним. На следующей неделе. Придумать, как сказать.

Но судьба — или наша общая порочная карма — распорядилась иначе.

В субботу Макс должен был уехать с друзьями на выходные на дачу. Я вздохнула с облегчением: два дня без его взгляда, два дня, чтобы собрать мысли, подготовиться. Я проводила его утром, изобразила легкую грусть. Он уехал.

Вечером пришел сигнал от Виктора. Не координаты. Впервые за долгое время — прямой адрес. Его квартира. И время: «Сейчас».

Это был приказ. И вызов. После всех его слов о «тенях» и «призраках» — прямая явка. Что-то случилось. Или он просто решил, что нам нужно новое, более болезненное падение.

Я поехала. Без раздумий. Потому что его воля все еще была сильнейшей гравитацией в моей разрушенной вселенной.

Он открыл дверь. От него пахло коньяком. Не много. Но достаточно, чтобы понять — он пил. А он никогда не пил, сохраняя контроль. Его рубашка была мятая, волосы в беспорядке. В глазах — та самая буря, что я видела перед первым поцелуем, только теперь она достигла ураганной силы.

— Входи, — бросил он хрипло и, не глядя, пошел в гостиную.

Я последовала. Он стоял у бара, доливая в бокал янтарную жидкость.

— Закрой дверь на ключ, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что случилось?

— Закрой. Дверь.

В его голосе было что-то, заставившее меня повиноваться. Я повернула ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор.

Он обернулся, оперся о барную стойку, держа бокал.

— Он звонил мне сегодня. Макс.

Мир остановился. Воздух вымер. Я слышала только бешеный стук собственного сердца.

— Что… что он сказал?

— Спрашивал совета. Мужского. Говорил, что ты отдаляешься. Что с тобой что-то не так. Спрашивал, не замечал ли я чего. Просил… помощи.

Виктор сделал глоток, его лицо исказила гримаса, будто он глотал не коньяк, а кислоту.

— Я слушал голос своего сына. Слышал в нем боль. Растерянность. И знал, что причина этой боли — здесь. В этой комнате. Во мне. Я дал ему советы. Будь внимательней, прояви терпение, купи цветов. Хороший совет, да? От отца. От соучастника.

Он швырнул бокал в камин. Хрусталь разбился с оглушительным, яростным звоном.

— Я ненавижу тебя за это, — прошипел он. — За то, что ты заставила меня слышать это в его голосе. Я ненавижу себя. Но больше всего я ненавижу то, что даже сейчас, слушая его, я думал не о нем. Я думал о тебе. О том, как твое тело отзывается на мои прикосновения. О твоем вкусе. Это делает меня монстром. Хуже монстра.

Он подошел ко мне. Шатаясь. Впервые за все время я видела его физически неуверенным.

— И я понял одну вещь. Я не могу это отпустить. Не могу смириться с тем, что ты возвращаешься в его постель. Это уже не игра. Не эксперимент. Это… патология. И у нее есть только одно лекарство.

Он схватил меня за лицо, но не грубо. Почти с отчаянием.

— Ты должна выбрать. Прямо сейчас. Его или меня. И если ты выберешь его… — он задохнулся, его пальцы слегка задрожали. — Если ты выберешь его, я уйду. Навсегда. Но я уничтожу все на своем пути. Его карьеру. Твое будущее. Все, к чему вы прикоснетесь. Потому что я не смогу видеть этого. Поняла? Это ультиматум. От больного человека.

Я смотрела в его глаза, в эту бурю саморазрушения и всепоглощающего желания. И я понимала, что это — момент истины. Не для него. Для меня. Кто я? Жертва? Сообщница? Любовница? Ученица?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы крикнуть, что он сумасшедший, что я ненавижу его, что я вернусь к Максу.

Но слова не вышли.

Вместо них из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон. Стоп бегства. Капитуляции. Признания.

— Я не могу вернуться к нему, — прошептала я, и это была самая страшная правда в моей жизни. — Я пыталась. Я не могу. Ты все во мне сжег.

Его губы нашли мои. На этот раз в этом поцелуе не было ненависти. Была обреченность. Как у двух смертников, которые наконец признали свою общую судьбу. Он срывал с меня одежду, а я помогала ему, торопливо, отчаянно, будто в этом была наша последняя возможность дышать.

Мы не дошли до спальни. Рухнули на ковер в гостиной. И это было не похоже на лес. Это было отчаяние. Жажда забыться, раствориться друг в друге, стереть в порошок и боль, и вину, и сам мир вокруг. Он говорил мне на ухо похабные, жестокие слова, а я отвечала ему тем же, и в этой словесной грязи было больше правды, чем во всех наших предыдущих интеллектуальных дуэлях.

Когда все закончилось, мы лежали в потемках, в полном молчании. Грех был усугублен. Преступление — повторено. И я больше не была жертвой обстоятельств. Я была добровольной участницей.

Вдруг в тишине зазвенел мой телефон, валявшийся в куртке у двери. Настойчиво, раз за разом. Я знала, кто это. Кто это может быть в такой час.

Макс.

Позвонил не ему. Мне.

Виктор услышал. Он замер. Я видела, как в темноте блеснули его глаза.

— Не бери, — тихо сказал