Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

ему пришлось отстать так, что пропадало всё удовольствие. В конце концов, как и следовало ожидать, он её потерял – завернув за очередной угол, только и увидел, что сходящиеся в необитаемой перспективе линии заборов. Готовый к этому, он всё же обозлился, и не столько из – за самой потери (пусть не дом, но квартал, где она живёт, Алексей узнал), сколько оттого, что на всём пути не нашёл подходящего места для будущей засады.

Уходя восвояси, Алексей вновь достиг универмага на удивление скоро; это его утешило, словно уменьшив долг продавщицы перед ним, – выходило, что он забрался не в такую уж даль. Обезлюдевшая витрина выглядела диковато, и Алексея позабавили канотье на манекенах, не способные ввести его в заблуждение; определив для себя эту маскировку как обман трудящихся, он решил, что не только третья, неподдельная девичья фигурка здесь была – и была бы – весьма кстати, но и четвертая, мужская: он сам должен был войти в застеклённое пространство и прямо там стащить с девушки комбинезон вместе с трусиками; зеваки лопнули бы от зависти.

«Когда я вернусь, – предвкушая небывалое, пропел Алексей, – когда я вернусь…»

Пока что он возвращался – домой. Дачники тянулись в город, до отказа набив электрички. Не став протискиваться в вагон, Алексей расположился в тамбуре, сев на корточки; его забавляло, что другие пассажиры, тоже уставшие, упорно остаются на ногах. Но и ему самому едва не пришлось подняться, когда на следующей остановке вошли два не то студента, не то еврея; мало того, что они наткнулись на Алексея, так один из них вздумал ему же и выговорить: «Ты что, гадить, что ли, сел? Гадят у нас в сортире, в крайнем случае – в кустах», – на что второй отозвался, объясняя: «Смотри, здесь ясна тенденция: сегодня они сели на корточки – завтра пойдут на четвереньках. Если не вмешаться, послезавтра они вернутся на деревья». Алексей так и не смог решить, обидно ли для него сказанное; наверно, следовало бы потрясти за ворот того, кто ближе, да лень было подниматься. Его не воодушевило даже воспоминание о вчерашнем фильме с артистом Михалковым – «Уставшее солнце», кажется, – который от нечего делать пришлось смотреть у приятеля по телику и который понравился только презрением, с каким там вывели всю эту обрыдлую интеллигенцию. «Вот ведь и кино о них снимают, о шахматистах паршивых, – удивлённо подумал он теперь, – а всё, как с гуся вода».

Возможно, он и затеял бы сейчас возню, но подле стояли крепкие мужички, пусть и свои на вид, но вполне способные, сгоряча не разобравшись, его же и зацепить как зачинщика. Поэтому Алексей только плюнул вослед и, поёрзав, устроился поудобнее.

Один из этих соседей был, несмотря на жару, в берете и в пятнистой форме, якобы военной, но с чем – то вроде свастики на рукаве. Будь такая же нашивка и у Алексея, он бы не боялся никого, теперь же, бесправный, мог только про себя возмущаться преимуществами, какими почему – то пользуются новые фашисты. Если бы это зависело от него, Алексей всякому велел бы носить эмблемы – и уголовникам, и демократам, – чтобы люди добрые без труда понимали, кто есть кто, как в армии. Вообще, армия нравилась ему своим порядком, и он согласился бы служить снова, пообещай ему там деньги и хоть какую – то волю. Кое – кто, он слышал, так и устраивался, но вербовка происходила в неведомых местах, не касаясь Алексея или его знакомых; он даже не знал, где навести справки.

Пока же Алексей жил настолько без знаков отличия, что и сам о себе не знал твёрдо, кто он таков среди прочих; впрочем, он и не задумывался над этим – занятие было не из любимых. Гораздо приятнее, нежели рассуждать, то есть отыскивать по закоулкам и складывать одно с другим нужные слова, ему было представлять себе картинки на тему. Сейчас, например, он с вдохновением нарисовал в уме свой портрет – в спортивном костюме, зелёном с одной жёлтой штаниной и с нашивкой на левом рукаве – на фоне манекенов в окне универмага; картинка получилась такой живой, что Алексей непроизвольно потрогал свою макушку – убедиться, что крышечки откинуты только у кукол. Потом, развив сюжет, он получил ещё одно своё изображение – но в темноте и в засаде. Темнота, правда, получилась неполною, через неё назойливо проступали какие – то светлые глыбы, и когда он догадался напрячься, словно переключая зрение с дальнего на ближнее, то оказалось, что на уровне его глаз, всего в каком – то полуметре, маячат голые женские колени. Ногти на ногах соседки были ярко накрашены, как и у той, из витрины: она украшала себя, приманивая самцов, но наверняка подняла бы истошный крик, вздумай Алексей дотронуться. Так же она закричала бы, если б кто – нибудь сорвал стоп – кран и пассажиры, брошенные друг на друга, затопали бы по чужим ногам, по её ухоженным пальчикам. Алексей знал и ещё один способ остановить поезд, только для этого нужно было находиться не внутри него, а на твёрдой земле: положить на рельсы украденный или взятый взаймы манекен – машинист с ума бы сошёл, увидев за поворотом распростёртое на полотне тело. Сошли бы с ума и следователи, впервые столкнувшиеся со столь странным взломом, после которого и товары, и деньги остались бы на месте, а завмаг хватился бы лишь пустоголового манекена женского пола. Жаль, Алексей не представлял себе, из чего их делают: если лепят, как простые статуи, из глины или гипса, то утащить такое изделие было бы не под силу и двоим. По нему, лучше бы кукла была резиновой, со всеми подробностями, чтобы её вдобавок удалось использовать как настоящую женщину; владельца её, однако, подстерегала бы опасность: приятели, для которых ничего не жалко, стали бы просить куклу напрокат, отчего сам он рисковал бы заразиться, как от живой, да и ревновал бы, видимо, отчаянно.

По тамбуру прошёл шумок, каждый из стоявших над Алексеем слегка переменил положение, и женские коленки тоже аппетитно заколебались. Алексей придумал вскочить с корточек так, чтобы головой как бы невзначай поддеть юбку, но женщина, как нарочно, отступила на полшага, отодвинутая новым действующим лицом в чиненых сандалиях, и Алексей, подняв наконец взгляд, увидел, что она показывает билет контролёру. То же готовились сделать и другие, даже фашист, все трезвые, словно в будни: так поздно оторвались от грядок, что не было времени отдохнуть. Сам Алексей, изрядно