Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

что видит её сию секунду, но не мог отделаться от ощущения, что её там, за аркой, вовсе нет, что зримое – обман и лишь отсутствие – правда. Он внезапно понял, что в этом месте ему следует поставить статую знаменитого палача, неожиданную для тех, кто, наслушавшись вольных речей, вздумал бы расслабиться на лоне природы. Он и сам толком не объяснил бы своей затеи; просто для Гайдар – парка до сих пор не нашлось не только лучшего, но и никакого места, а скульптура палача сама по себе так и просилась встать возле мрачного пролёта, за которым так трудно воспринималось всё живое.

За статуей дело не стало. Их ещё десятки оставались в городе – и каждая лгала. Прообраз представал перед зрителями то хитрым дедушкой, то управдомом, что, собственно, и требовалось в прошедшие времена, и Бабадаеву непросто было придумать нечто, перевёртывающее эти представления – не вкладывать же было в кулак изваянию топор, хотя как раз этот инструмент более прочих подходил к родным российским условиям и даже, выскальзывая из протянутой вперёд руки, напоминал бы о знаменитом предвидении классика, сообразившего, что осуждённые не избегут усекновения голов хотя бы и скрывшись с планеты. Будь Бабадаев космонавтом, ему особенно страшно было бы столкнуться на орбите не с чужим аппаратом, а с колуном; его ужасала картина – окружённое облаком невесомых брызг крови, несущееся в чёрной пустоте орудие мясника.

Статую – небольшую, в человеческий рост – пришлось похитить: Бабадаев, даже имей деньги, не знал законных путей её приобретения;

впрочем, некую сделку всё равно пришлось заключить – такую, что впоследствии никто не понял, отчего это однажды ночью из ворот захудалого заводика выехал трактор с прицепом, в котором покоилось накрытое брезентовой простынёй тело с указующей на звёзды рукою. Очертания таинственного груза вызывали у редких прохожих на удивление одинаковые восклицания: мечта импотента.

Погрузку начали при полной луне, что делало тайное явным, но стоило тронуться в путь, как погода переменилась: небо затянулось тучами и, высасывая из урн мусор, во все стороны подул ветер. Сначала мало кто обращал внимание на медленную, словно похоронная, процессию – малолитражку с синей милицейской мигалкой (купленной на рынке), трактор с прицепленной платформой и дребезжащий суставами подъёмный кран, – но шквалистому ветру удалось откинуть край брезента, и голова палача заблистала, отражая фонари. Первым её заметил недреманный страж порядка. Козырнув изваянию, он осведомился у водителя, что да почём, и, узнав приблизительно, побрёл от нечего делать рядом, не решаясь поправить простыню. Он не сделал этого и позже, при появлении антагонистов – двух бритоголовых пареньков, только что творивших в тени нечто подозрительное то ли с пьяным, то ли с кем. При виде человека в форме они повели себя умно, не бросившись наутёк, а, наоборот, поспешив навстречу и нагло осведомившись, не нужно ли чем помочь; узнав, кого везут, они вмиг посерьёзнели.

Скоро вокруг прицепа собралась порядочная компания – причём таких людей, что редко попадаются заполночь на улице: тут шагали и пенсионер в похоронном костюме с орденскими ленточками, и фотограф с аппаратом без вспышки, и мать с ребёнком на колёсиках, и юный критик общества – единственный, кто оказался здесь если не к месту, то хотя бы ко времени; все, кто встретился, те и пошли, кроме одной скучавшей возле гостиницы проститутки, которую позвали нарочно, но в ответ узнали, что она с этим истуканом рядом и не сядет…

Одобрял ли прежде кто – либо из них казни, осуждал ли хотя бы в душе, не имело значения, оттого что боялись расстрела и те, и другие – настолько, что не решались пинать и дохлого льва; страх вынуждал их наблюдать за церемонией до конца, провожая монумент столь торжественно и скорбно, словно гроб близкого человека. В медленном шествии чувствовалось, при безлюдье и во мраке, что – то мистическое; повези Бабадаев статую днём, не вышло бы ровно никакой демонстрации.

Демонстранты обыкновенно не терпят соперников и с подозрением относятся к зрителям; наши – и в ночи старались заслонить главную фигуру от черных взглядов, при этом не бездействуя и в прочем: старый большевик, например, составлял список попутчиков, надеясь, что они образуют костяк какой – нибудь будущей организации, страж порядка на ходу располагал этот костяк в строй, лишённый освещения фотограф вхолостую смотрел в видоискатель, юный критик сыпал политическими и похабными анекдотами, варвары копили силу и только женщина с коляской в сомнении всё норовила пристать к обочине.

Речи, помимо анекдотов, велись разнообразные, но, как заметил невольно внимавший им из автомобиля Бабадаев, то и дело обращавшиеся к теме былых гонений, причём в такой странной тональности, что постороннему уху могло почудиться их одобрение. Между тем, затеянное Бабадаевым дело должно было бы, по мысли, послужить как раз обратному, и статуе предстояло встать так и в таком месте, чтобы прохожие люди не вспоминали, а сейчас же забывали палача напрочь. Об этом хорошо думалось – и мелочи вырисовывались – в машине, но стоило, наскучив сидеть под синей мигалкой, вылезти и пройтись немного с примкнувшим народом, как намерения тускнели, а свободные соображения словно бы вязли в клею; тогда он начинал беспокоиться за ребёнка в коляске – не надышится ли тот липкой гадости, не наслушается ли ненужного. Мать, видимо, опасалась того же и, отвлекая, всё заводила песенку – колыбельную, бывшую уже не по возрасту, едва ли не оскорбительную для подросшего человечка: «…не ложися на краю: придёт серенький волчок и укусит за бочок».

– Привозят на Новодевичье троих, – продолжал свои истории критик общества, – русского, китайца и англичанина, выгружают из катафалков…

– Вы хотели рассказать о Мавзолее, – напомнил страж.

– Передумал, – вызывающе рассмеялся критик. – Решил, что не все поймут. Там, впрочем, тоже пляшут на могиле – негр, русский и, конечно, еврей. Вам должно быть всё равно, о какой могиле слушать, содержание – то одно – кости да черви. И то сказать, не любо, не слушай, а врать не мешай.

– Врите дальше.

– Да уж перебили. Что – то нынче плохо выходит: говорю одно, а слышится другое.

Бабадаеву слышались шаги Командора и тяжело – звонкое скаканье, и он нервничал, опасаясь, что дед в чёрной паре или страж в фуражке спровоцируют какую – нибудь мерзость – они – то не осеклись бы на полуслове, как понятливый критик, а гнули бы своё, не обращая внимания на расходящиеся круги. К счастью, до места оставалось всего ничего: машины уже свернули с проспекта, и Бабада-еву стало безразличным