Сказание о Ёсицунэ - Автор Неизвестен

– Окликнем или нет, все одно: добром это не кончится.

– Тогда не глядите в его сторону!

Бэнкэй при виде их подумал было, что ему скажут укоризненно: «Что же это ты, братец?» Но они все отводили взгляды, а он не понимал – почему. Впрочем, слушать, как тебя судят, и стоять при этом за воротами – довольно затруднительно, и он вошел в храм. В храмовом зале уже сидели рядами, плечом к плечу, триста человек старцев вперемежку со своими мальчиками-прислужниками. В галереи плотно набились молодые монахи. На широком дворе сгрудились все до единого келейники и послушники. В пределах храма негде было яблоку упасть. Сверху донизу он был заполнен тамошней братией, а всего их собралось с тысячу человек.

И не извиняясь, не снявши башмаков, прямо через них, ступая по плечам и коленям, двинулся Бэнкэй, а они только ежились и отстранялись, давая ему дорогу, и никто не посмел ни ахнуть, ни охнуть из страха брани и драки. Так он дошел до лестницы, под которой братия, разувшись, оставила свою обувь, и подумал, не стоит ли разуться и ему. «Нет, – решил он. – Разве я отведу грозу, если даже и разуюсь?» И он стал подниматься на галерею, гремя башмаками по ступенькам. Видевшие все это монахи не знали, как им поступить: надлежало бы воспротестовать против такого бесчестья храму, но протест их непременно вызвал бы шум и беспорядок. И они просто поспешили укрыться за боковыми дверями.

Бэнкэй, так и не сняв башмаков, стал прохаживаться взад и вперед у порога. Наставник произнес укоризненно:

– Экое безобразие! Храм сей основан Святым Сёку, а ты осмелился непристойно явиться сюда, не снявши обуви, да еще при этих высокородных особах и их юных учениках!

На это Бэнкэй, отступивши на шаг и усевшись, ответил так:

– Справедливы речи наставника. Всякого порицания заслуживает монах, если вступает ногами, обутыми в башмаки, хотя бы на галерею. Но считается ли проступком для него наступить башмаками на лицо бедного паломника?

Он был прав, и братия молчала.

На этом бы все и кончилось и наставнику удалось бы как-нибудь по своему усмотрению успокоить и выпроводить Бэнкэя, но тут зачинщик всей истории, монах Синанобо Кайэн, выкрикнул:

– Ну и рожа у этого потешного паломника!

Бэнкэй сразу весь подобрался.

– Кое у кого в этом храме слишком уж резво меняются душевные склонности, – произнес он и вскочил на ноги. – Совсем недавно заглядывал в хмурые лица паломников сладкими глазками, а теперь вдруг в этом раскаялся. Что ж, придется его проучить!

– Вот оно, сейчас начнется! – забормотали все.

А Бэнкэй подумал: «Вот интересно! Этот дурак и в понятии не держит, с кем он задрался. Выбирает, поди, что со мной сделать: то ли руки мне вырвать, то ли голову проломить. А ведь если рассудить, это не иначе как он расписал мне физиономию!» Он был в меру спокоен, стоял на пороге зала, перебрасывая посох с руки на руку, и ждал.

Видя это, несколько молодых монашков из друзей Кайэна заорали:

– Хватит любоваться этим мерзким монахом! Сбросим его с галереи! Свернем ему шею! Переломаем кости!

Они подвязали и закинули за плечи рукава своих ряс и с воплями приступили к Бэнкэю. «Эйя! – сказал он. – Ну-ка!» Перехватив посох поудобнее, он широко им махнул, словно на покосе, и смел их всех с галереи вниз.

Увидев это, Кайэн поспешно вскочил и стал озираться в поисках подходящей дубины для боя, но ничего не нашел. Он взглянул на задние ряды в зале; там в огромной жаровне горели дубовые поленья, припасенные, должно быть, паломниками; он выхватил пылающую головню и с криком: «Ну, берегись, монах!» – побежал на Бэнкэя. Бэнкэй насмешливо расхохотался. Кайэн в ярости развернулся и ударил. Бэнкэй встретил удар посохом. Посыпались искры. «Не вышло!» – подумал Кайэн, прыгнул вперед и ударил снова. И снова Бэнкэй отбил удар. Кайэн в замешательстве отступил, и Бэнкэй тут же нырнул головой вперед, протянул левую руку и, схватив его за нагрудник панциря, с силой дернул к себе, а правой рукой вцепился в его кулак, сжимающий головню. Затем он вздернул противника в воздух над головой и понес его вон из зала во двор.

Увидев это, братия взмолилась:

– Пощади его, добрый паломник! Он всегда буянит, когда напивается!

– Что за безобразный шум вы подняли? – отозвался Бэнкэй. – Есть ведь такое старинное правило: ежели буянит спьяну паломник, его усмиряет монастырская братия, а ежели напивается кто из братии, его усмиряет паломник. Не бойтесь, до смерти я его не убью!

С этими словами он раскачал Кайэна и, сказавши: «Эйя, ну-ка!» – зашвырнул его на крышу молитвенного зала в три человеческих роста. Кайэн не удержался на покатой крыше, скатился и тяжело грянулся на каменный сток для дождевой воды. Бэнкэй сразу же подскочил и наступил на него, чтобы переломать ему кости и перервать жилы: у Кайэна кисть левой руки была сломана, и два ребра с правой стороны треснули, но он молчал. Да и что здесь было говорить?

А дальше случилось вот что. Ведь Бэнкэй зашвырнул Кайэна вместе с головней, и головня эта застряла на крыше. Со стороны долины поднялся ветер. Он раздул головню, крыша от нее занялась. Пламя охватило девятиколонный молитвенный зал, семиколонную крытую веранду, двухъярусную пагоду Изобильного Сокровища, башню Премудрого божества Манджушри и пятиярусную пагоду Пяти Великих Сущностей. До последнего строения выгорел храм, и лишь пепел остался от всех его пятидесяти четырех построек вместе с Пресветлым Залом Святого Сёку.

Увидев, что творится, Бэнкэй рассудил так: «Теперь меня все равно обвинят, будто я стал врагом законов Будды, а потому незачем мне щадить и прочие обиталища храмовой братии». И он сбежал по западному склону священной горы, запалил сосновый факел и принялся поджигать одну за другой крыши монашеских келий. Огонь бурно ринулся из долины к вершине, а поскольку все было построено на краю обрыва, рассекавшего гору, могло ли там уцелеть хоть что-нибудь? Оставив после себя одни лишь каменные кладки, в час Змеи двадцать первого дня седьмого месяца Мусасибо Бэнкэй покинул гору Священных Списков и направился в столицу.

Он шел весь день и шел всю ночь напролет и утром двадцать второго дня того же месяца добрался до места. Накануне на столицу обрушился ураган с ливнем, и на улицах никого не было, но все-таки Бэнкэй решил внешним видом не выделяться и переоделся в желтую куртку и красные штаны.

Для чего же он явился в столицу? А вот для чего. Когда наступила глубокая ночь и