Сказание о Ёсицунэ - Автор Неизвестен

настоятелю приходилось усмирять буйство своей братии, она подолгу не желала утихомириться. Теперь же сам настоятель затеял буйство, и монахи поднялись, как один человек. Не медля ни минуты, они облачились в боевые доспехи, наперегонки вырвались из храма и с воинственным ревом ринулись на охрану и прислугу, сопровождавших барышню в ее паломничестве. И побежали врассыпную не знавшие страха воины, а за ними, оставив паланкин с барышней, пустились наутек кто куда и пажи, слуги и носильщики.

Монахи подхватили паланкин и доставили барышню к настоятелю. Настоятель сказал:

– Мою келью посещают люди благородного и низкого звания, и среди них случаются жители столицы.

Поэтому он поместил барышню в храмовую канцелярию, заперся там с нею и стал проводить дни и ночи. А монахи тем временем держали строгие дозоры на случай нападения из столицы.

Охрана же барышни, не осмеливаясь поступить по своему разумению, поспешно помчалась в столицу и обо всем доложила. Министр правой стороны пришел в большую ярость, отправился в покои государя-монаха и подал жалобу. Незамедлительно последовал рескрипт: собрать из околостоличных провинций Идзуми, Ига, Кавати и Исэ силу в семь тысяч всадников под командование Моронаги и Старшего Советника, а настоятеля Главного Храма Кумано изгнать и на его место поставить мирянина. Согласно высочайшему повелению, наступление на Кумано состоялось, однако братия объединилась и дала столичному войску отпор.

Видно было, что монахов не одолеть. Столичное войско встало лагерем в Кирибэ-но Одзи, и в Киото был отправлен гонец с донесением. Рассмотрев оное, Придворный Совет решил так: «Военные действия не имеют успеха не без причины. Разгром священных храмов Кумано был бы большим потрясением для нашей страны. Между тем у превосходительного Нобунари тоже есть дочь, она принята при дворе и, по нашему мнению, тоже весьма красива. Если министр правой стороны возьмет в жены эту девушку, сердце его успокоится. С другой стороны, нет ничего зазорного для Старшего Советника Нии иметь зятем настоятеля Главного Храма Кумано, даром что он в летах. Зато он ведет свой род от верховного советника Дорю и является потомком Амацукоянэ».

Это решение было отправлено с гонцом в лагерь в Кирибэ-но Одзи, и тогда министр правой стороны Моронага объявил, что идти против воли Придворного Совета никак не можно, а Старший Советник Нии, подумав, сказал, что он удовлетворен, и они бросили войско и вернулись в столицу.

Вот таким образом стало мирно между столицей и Кумано. А впрочем, с тех пор монахи-вояки то и дело самодовольно восклицали при случае: «Что нам государевы повеления и рескрипты?» – и вели себя, не стесняясь ничем в целом свете.

Дочь же Старшего Советника осталась за настоятелем, и шли у них месяцы и годы, и, когда настоятелю миновал шестьдесят один, а его супруге исполнилось девятнадцать, она понесла.

– Сколь приятно на седьмом десятке зачать ребенка! – сказал настоятель. – Если это будет мальчик, я передам ему зерно Закона Будды и затем оставлю ему Главный Храм Кумано!

Было приготовлено отменное родильное помещение, а также все принадлежности. Наступило ожидание. Но сроки подступили, а роды не начинались. Они случились только на восемнадцатом месяце.

Как родился Бэнкэй

Исполненный тревоги настоятель послал в родильное помещение человека посмотреть, каков младенец. И посланный доложил, что новорожденному на вид два-три года, волосы у него до плеч и рот у него полон больших зубов, и коренных, и передних.

– Это не иначе как черт! – произнес настоятель. – Он будет врагом законов Будды! Спеленайте его покрепче и бросьте в реку или отнесите подальше в горы и там распните!

Услышав это, мать в отчаянии воскликнула:

– Наверное, вы рассудили правильно, однако известно мне, что узы между родителями и детьми не ограничены одним существованием! Как же вы решаетесь погубить вашего ребенка?

И тут прибыла к настоятелю его младшая сестра, супруга человека по имени Яманои-но самми, и осведомилась, почему вокруг младенца подняли такой шум.

– Дитя человеческое носят девять или, по крайности, десять месяцев, – ответил настоятель. – Этот же родился на восемнадцатом месяце! Если оставить его жить, он обернется гибелью для родителей, и потому оставлять его в живых было бы безрассудно!

Выслушав его, тетка младенца сказала так:

– Не бывает вреда родителям от того, что дитя их долго оставалось в материнской утробе. Хуан Ши из Западной Индии носили двести лет. А министр Такэноути провел в утробе матери восемьдесят лет и родился седым. Он прожил на свете двести восемь лет, был мал ростом и черен лицом, совсем не походил на обыкновенных людей, и, однако же, мы почитаем его как посланца Великого бодхисатвы Хатимана и посмертного бога-покровителя! Ладно, так и быть, отдайте младенца мне. Возьму его к себе в столицу. Если все будет хорошо, то по свершении обряда первой мужской прически я представлю его супругу моему, господину самми, а если все пойдет плохо, то я сделаю его монахом, он будет читать сутры и в свое время, после кончины родителей, помолится о даровании им покоя в предбудущей жизни.

Настоятель как монах и сам страшился великого греха, и он разрешил сестре взять ребенка. Она отправилась в родильное помещение и совершила первое омовение новорожденного, а также нарекла его именем Онивака, что означает «чертенок». Через пятьдесят один день она увезла его в столицу, приставила к нему кормилицу и стала его растить и за ним ухаживать.

В пятилетнем возрасте Онивака выглядел как обыкновенный отрок двенадцати – тринадцати лет. На шестом году он перенес оспу и сделался лицом еще темнее, чем был. Но волосы его как были от рождения, так и не отросли ниже плеч. «Нет, никогда не будет он выглядеть взрослым мужчиной, – решила тетка. – Сделаю-ка я его монахом». И она отвела Ониваку на гору Хиэй, где в Западной пагоде монастыря Энрякудзи подвизался наставником в знаниях преподобный Сакурамото.

– Для моего супруга, господина самми, это приемный сын, – сказала она. – А для обучения наукам я препоручаю его вам. Видом он неказист, так что я даже стыжусь за него перед вами, но сердцем он правилен и тверд, так что прошу вас, научите его читать хотя бы один свиток из священных книг. А если явит он непослушание, исправляйте его способами, какие сочтете за благо.

Так стал Онивака учиться у Сакурамото и с течением времени превзошел всех прочих и явил таланты к наукам превыше обыкновенных, так что монахи говорили ему: «Это ничего, что ты дурен обликом, важно, что у тебя талант к наукам».

Тот, кто столь усердно занимался, мог бы стать почитаемым, как