Сказание о Ёсицунэ - Автор Неизвестен

Было это весной; Ёсицунэ всякий день от рассвета до сумерек тайком проводил во владениях Мастера. Неизвестно было, где и чем он питает себя, однако же не худел он нисколько, облачен же был всегда в красивые одежды, согласные с временем года. Еще дивились люди, откуда он появляется и куда уходит. А ночевал он у Сёсимбо на Четвертом проспекте, и сей муж оказывал ему всяческую помощь.

Между тем жила в доме Мастера женщина по имени Коси-но маэ. Хоть и из простых, но была она доброй сердцем и всегда привечала Ёсицунэ, так что вскоре они стали приятелями. Однажды Ёсицунэ ее спросил:

– Что говорит обо мне Мастер?

– Да ничего не изволит говорить, – ответила она.

– А все-таки? – настаивал Ёсицунэ.

– Как-то раз изволил молвить что-то в таком роде: «Есть он, так есть, нет его, так нет, но чтобы никто с ним ни слова!»

– Видно, и впрямь я стал ему поперек горла. А правда, что у него много детей?

– Верно.

– Сколько же?

– Два сына и три дочери.

– Сыновья при доме?

– Они вожаки камнеметчиков в Куи.

– А где дочери?

– Живут счастливо по разным местам за высокородными мужьями.

– Кто же мужья?

– Старшая дочь – супруга церемониймейстера при государе-монахе, превосходительного Нобунари из дома Тайра, вторая счастлива за сокольничим Торикаи из дома Фудзивары. А третья на выданье.

– А ведь не ко двору Мастеру столь высокородные зятья, – произнес Ёсицунэ. – Человек он нетерпимый и легко может совершить невежество, и, ежели его за это ударят по лицу, вряд ли они вступятся за честь его дома. Взять бы ему лучше в зятья людей бесприютных и отчаянных вроде меня, уж тогда бы честь свекра была бы омыта чистенько. Шепни-ка хозяину.

Коси-но маэ почтительно его выслушала.

– Если бы я такое ему сказала, – возразила она, – он бы не посмотрел, что я женщина, а сразу отрубил бы мне голову, руки и ноги.

И Ёсицунэ сказал:

– Видно, мы с тобой связаны знакомством не только в нынешнем рождении, и дальше скрывать от тебя нет смысла. Смотри только, не проговорись. Я – сын императорского конюшего левой стороны, и зовут меня Минамото Куро. Возымел я желание заполучить военный трактат «Лю-тао», и, хоть это Мастеру не по душе, я его заполучу. Поведай мне, где спрятана эта книга.

– Откуда мне знать? – проговорила Коси-но маэ. – Слыхала я только, что у Мастера это самое драгоценное сокровище.

– Так что же делать?

– Сделайте так: напишите-ка любовное письмо и дайте мне. Уж я сумею завлечь им молодую госпожу, любимую дочь Мастера, благо она ни с кем еще не была в близости, и уж я постараюсь получить у нее ответ. И коль пойдет у вас, как водится между мужчинами и женщинами, и сблизитесь вы, и попробуйте тогда завладеть этой самой книгой.

«И среди простолюдинов есть добрые сердца», – подумал Ёсицунэ и написал письмо. Коси-но маэ отправилась с письмом в покои молодой госпожи, заговорила и завлекла ее и добилась ответа. После этого Ёсицунэ больше не показывался во владениях Мастера. Еще бы, он затворился в покоях дочки!

А Мастер возликовал:

– Что за услада душе моей! Не видно его больше и не слышно! Чего еще желать?

Между тем Ёсицунэ сказал его дочери:

– Нет ничего тягостнее, нежели прятаться от глаз людских. Нельзя нам так быть до бесконечности. Ступай и откройся во всем отцу твоему Мастеру.

Молодая госпожа ухватила его за рукав и расплакалась горько, и тогда он сказал:

– Ладно, в таком случае я желаю только заполучить «Лю-тао». Не покажешь ли мне эту книгу?

Хоть и страшась, что отец, прознав об их связи, непременно ее убьет, она на другой же день вместе с Коси-но маэ проникла в его тайную кладовую, отыскала среди множества прочих сокровищ обтянутую листовым золотом китайскую шкатулку, в которой хранился военный трактат «Лю-тао», извлекла один из томов и вручила Ёсицунэ.

В радости развернул он книгу, взглянул и воскликнул:

– Ведь не серебро и не золото, а всего лишь письмена на простой бумаге!

Днями напролет он ее переписывал. Ночами напролет он укладывал ее в памяти своей. Начал он читать в первой трети седьмого месяца, а уже к десятому дню одиннадцатого досконально помнил все шестнадцать томов до единого, как если бы они отражались перед ним в зеркале.

Пока занимался чтением, никому на глаза не показывался. Окончив же чтение, стал появляться повсюду открыто и вести себя, не стесняясь. Вскоре и Мастер заметил его и сказал:

– Я вижу, этот молодчик опять здесь. Но что делает он в покоях моей дочери?

И кто-то ему ответил:

– Он пребывает в покоях молодой госпожи с прошлого лета. Говорят, будто он – отпрыск превосходительного конюшего левой стороны.

Услышав это, Мастер рассвирепел. «Если в Рокухаре узнают, что ко мне вошел зятем ссыльный Минамото, мне несдобровать. Выходит, собственная дочь моя в прошлой своей жизни была моим врагом? Зарежу ее!» Однако, поразмыслив, он решил так: «Убийство собственного дитяти было бы преступлением против Пяти Запретов. Зато этот молодчик мне чужой. Почему бы не разделаться с ним? Я бы представил его голову дому Тайра и получил бы награду». Впрочем, он тут же задумался: «Самому мне по моему монашескому званию убивать не годится. А вот найти бы храброго человека, который не прочь поиграть оружием! Тогда я стравил бы их, и дело было бы сделано!»

В те времена жил в Китасиракаве, в северной части столицы, некий знаменитый рубака. Был он женат на младшей сестре Мастера, так что приходился ему зятем, и был его учеником. Звали его Токайбо Танкай. Мастер послал за ним. Танкай явился незамедлительно.

Мастер принял его в своих покоях и хорошенько угостил, а затем сказал так:

– Я позвал тебя по делу совсем пустяковому. С прошлой весны вертится у меня в доме какой-то непонятный юнец. По слухам, это сын императорского конюшего левой стороны. Если его не убрать, дело может кончиться скверно. Кроме тебя, положиться мне не на кого. Отправляйся вечером к храму Годзё-но Тэндзин. Я постараюсь залучить туда же этого молодчика, а ты отруби ему голову и принеси мне. И если ты это выполнишь, – я отдам тебе военный трактат «Лю-тао», которого ты домогаешься уже несколько лет.

Танкай произнес:

– Слушаюсь. Сделаю все непременно. А каков он из себя?

– Он совсем еще незрелый гонец. Лет семнадцати – восемнадцати, не больше. Ходит в отличном панцире и при мече с золотой отделкой замечательной работы.