Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков

Рэд остался на тех нарах, что у гвоздя в стене. Не лучший, но и не худший выбор. Лучшие нары, у печурки, принадлежали бригадиру. На худших, у входа, лег рыжий Шульц.

Ночь Рэд провел, давясь сухим кашлем. Пожалуй, оно и к лучшему. От кашля Рэд почти не спал, если б кто-то решил подкрасться с ножом, он бы заметил. Впрочем, рабы беспробудно храпели. Только изредка кто-то постанывал, ложась на свежий ушиб.

Утром все похлебали баланды. Бригадиру - тройная порция, остальным – поровну, включая Рэда. Снова, как и вечером, дангарцы ели за столом у печурки, разговаривая вполголоса, а новичку передали миску через гонца.

Потом раздался сигнал: двойной выстрел из ружья. Бригадир с рабами оделись, взяли инструменты и пошли куда-то – сами, без охраны. А вот за Рэдом явился конвоир.

Этот человек, очевидно, не был коренным дангарцем. Он имел круглое плоское лицо, приплющенный нос, и глаза настолько узкие, что нельзя понять их цвет: радужек не видно, одни зрачки глядят из щелей. Носил он шапку на лисьем меху и пальто, сшитое из оленьих шкур; вооружен был двуствольным ружьем. Конвоир уточнил:

- Рэд?

Говорил он мягко, подтягивая последний звук. Выходило вроде как: «Рэда».

- Да, Рэд, - ответил новичок.

Конвоир хлопнул себя по груди:

- Якка.

И махнул Рэду, чтобы шел следом.

Между землянок грибницы они зашагали к большому центральному терему. Рэд подумал о том, что будет дальше. Видимо, его определят на работы. Судя по лопатам и киркам у «штайнов», предстоит каторга в каком-то руднике. Странный, конечно, рудник: три дня пути до ближайшей станции. Как же вывозят добытую руду? Наверное, для грузовых поездов есть другая ветка. Или море где-нибудь рядом… Хотя море Рэд учуял бы и за сто миль.

Говорят: рабам на рудниках приходится тяжелее всего. Даже на плантациях легче, а в армии – подавно. Но Рэда это не волновало: он не рассчитывал задерживаться тут.

Они подошли к терему, перед которым уже собралось человек пятьдесят. Видимо, все новички: Рэд узнал нескольких своих спутников из вагона. Подходили еще люди, чтобы присоединиться к толпе. На крыльце у входа в терем дежурил офицер. Первым делом рабы приближались к нему, и он каждому задавал одинаковый вопрос:

- Цуштанд?

Раб отвечал:

- Фертих.

Офицер делал знак, раб становился в толпу.

Туда же подвели Рэда. Офицер бросил:

- Цуштанд?

- Краб знает, что это.

Вместо Рэда ответил Якка:

- Дас нойе.

Рэда поставили к остальным. Якка встал на крыльце, возле офицера.

Из терема вышел паренек с толстой книгой в руках – видимо, писарь. Выкрикнул чье-то имя, один из рабов отозвался. Писарь что-то сказал. Раб изменился в лице и выдохнул:

- Шайсе…

Переспросил, писарь повторил сказанное. Понурившись, раб повернулся и куда-то побрел, а писарь вернулся в терем.

Так повторялось много раз. Несколько писарей по очереди выходили на крыльцо и называли одно либо несколько имен. Названные откликались: одни с надеждой в голосе, другие с тоскою. Писари говорили что-то. Всякая фраза начиналась словом «цуштанд», а дальше шло невнятное шипение да карканье. «Цуштанд – пшик хряк швайс храйс!.. Цуштанд – барабарабзейн!»

Услышав это, рабы реагировали по-разному. Одни вздрагивали, бледнели, жалобно лепетали. Кто-то повалился в обморок, услыхав свой «цуштанд». Другие скребли в затылке, кряхтели, качали головам. Третьи радовались и махали шапками. Выглядело так, будто людям оглашали приговоры: кому-то досталась виселица, а кому-то – пара плетей. Однако после оглашения все, даже «висельники», самостоятельно шли куда-то, и никто их не охранял.

Рэд прикинул, крепко ли ему достанется. Наверняка бригадиров бить нельзя, за это предусмотрено наказание. Но вряд ли особенно сильное: бригадир-то напрашивался сам. Нерационально будет – портить раба из-за такой мелочи.

Вот и вызвали:

- Рэд!

Он подошел и сказал писарю:

- Ишак, проставь полное имя. Меня зовут…

Но тот не слушал, а пялился в книгу. Это был самый мелкий из писарей - лет семнадцать, не старше. Щуплый, светловолосый, рожица в веснушках, на носу прыщ. Из-за растерянности он выглядел еще жалобней. Подчеркнул строку ногтем, перечитал дважды, разинул детские глазенки – не мог, значит, поверить. Переспросил Якку, но тот пожал плечами: почем мне знать, что у тебя написано.

Писаренок выронил: «Варте…» - и убежал в терем. Вскоре вернулся весь красный, аж пунцовый. Проблеял, глядя в живот Рэду:

- К-кайн цуштанд.

По толпе рабов прошел ропот, раздались крики возмущения. Рэд не понял, что значит этот «кайн». Чему удивлялся писаренок и возмущалась толпа – жестокости приговора? В смертную казнь Рэд не очень-то верил: не затем его так долго везли, чтобы сразу прикончить.

- Комме, - сказал Якка и позвал за собой.

Обогнули терем, зашли в большой сарай, пристроенный с тыльной стороны. Там оказался склад, Рэду выдали телогрейку, шапку, лопату и кайло. Значит, приговор сводился к работам в руднике – как и у соседей по землянке. Обычное, стало быть, дело. Отчего же так взвился писаренок?

- Комме, - позвал Якка.

Они пошли через селение. Плосколицый не гнал Рэда перед собою, как сделал бы умный конвоир, а шел впереди сам, оставив раба за спиной. На спине у Якки висело двуствольное кремневое ружье: старое, но очень красивое, с резным прикладом и серебряными узорами на цевье. Дело пары вдохов - опрокинуть узкоглазого и отнять ружье. Но что потом? Селение, наверняка, окружено заставами. В лесу стоит кордон охраны, невидимый отсюда. Пожалуй, есть и волкодавы – куда ж без них… Ринуться напролом, в одиночку, не зная дороги, с кремневой старушкой в качестве вооружения? Нет уж, лучше не спешить.

Рэд шел следом за Яккой. Покинув селение, они углубились в лес. По всему лесу змеились тропинки, образуя целую паутину. Тут и там в чаще зияли просветы – вырубленные поляны. Заросли кустов мешали видеть, что на них происходит, но с каждой доносились голоса. Тропинка вывела Рэда с Яккой на одну из полян. Небольшая - шагов десять в поперечнике. Несколько пней, поваленное дерево, куча смерзшегося грунта. Между пнями – вбитый в землю колышек с флажком. Якка указал на флажок, указал на лопату и сказал:

- Грабе.

Лопата – однозначный инструмент. Ею можно лишь копать, а также драться, но вряд ли Якка имел в виду это. Очевидно, «грабе» - значит: