Едукарь - Коллектив авторов

Но где же окно? Подойди сюда. Я становлюсь рядом. Он протягивает руку. Слышен скрип открывающегося ставня. Впереди окно. Теперь смотри. Я заглядываю туда. Сначала ничего не вижу, кроме сверкающего солнечного света. Он касается, проникает, он заполняет меня. Вместе с его теплом до меня доносится легкое дуновение ветерка. И когда глаза привыкают к радуге света, я вижу цветущий луг. Никакие самые прекрасные садовые растения не сравнятся с запахом полевых цветов и трав. И эти каскады тончайших ароматов вместе со свежестью утра вливаются в меня. Теперь я начинаю различать нежные звуки трав и цветов. Будто невидимый оркестр настраивает свои тончайшие инструменты к великой симфонии Света и Гармонии. Как же я раньше этого не слышала? Деревья ласково протягивают ветви. Хорошо, хорошо, — шепчут листы! Сюда, сюда, лети с нами, — зовут птицы, — радуйся, радуйся!

Ты хотела летать? Лети, — слышу я голос моего спутника. Но как? Как ты хочешь! Главное — сделать первый шаг! Неужели так просто... Первый шаг. Но это так трудно! Я вдыхаю что есть сил воздух, протягиваю руки и... шагаю вперед.

Сильный удар о каменную кладку заставляет меня вздрогнуть. Я стою на галерее. Передо мной, внизу лежит город. Пыльный серо-желтый цвет. Палящее солнце обесцвечивает вокруг все. Причудливые изгибы улиц походят скорее на сухие ветки деревьев, и даже зелень внутренних двориков напоминает засыхающие листья. Дышать нечем. Мимо меня в темпе пробегает гид со словами — спускаемся вниз. Через пятнадцать минут автобус мчит нас по пыльной дороге в Самарканд.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Все мы где-то в сокровенных тайниках души хотим и ждем чуда. А ведь часто в жизни мы сталкиваемся с настоящими чудесами, совсем не замечая их. Но иногда случайная встреча, вскользь брошенные слова, мелодия, музыкальная фраза, даже один-единственный звук способны вызвать в нашей душе какой-то неожиданный поворот, новое видение уже давно знакомого.

В Липецке прошел конкурс пианистов им. Игумнова. Конкурсная комиссия присудила выступающим две вторые премии. И вот включается запись. Иоганн Себастьян Бах — прелюдия ми минор. Странно медленное звучание. Мы не привыкли к такому темпу у Баха. И к тому же замедление грозит развалить все произведение. Но здесь замедленный темп и необычайная глубина звука сразу заставляют вчувствоваться и увидеть другого Баха. Баха, глубоко и грустно размышляющего о жизни, о мире; Баха, созерцающего иные миры и смотрящего откуда-то с высот на грешную и страдающую землю.

С первых же тактов глаза мои невольно наполняются слезами, и слезы текут и текут. Это играет мальчик, которому всего четырнадцать лет! Играет как музыкант и человек, проживший долгую и сложную жизнь, способный понять зрелого, уже немолодого мужчину, обремененного житейскими невзгодами, неурядицей, суетой, но душой принадлежащего высшему миру. «Ты вечности заложник у времени в плену» — точнее, чем Пастернак, не скажешь.

Какими чувствами, каким умом надо обладать, каким мастерством надо владеть, как надо уметь забыть себя, чтобы открыть такие глубины в другом музыканте и в мире его музыки, казалось бы, всем давно известной! Разве это не чудо?

Мы все ждем и хотим чуда, но чудо являет себя только тогда, когда сердце человека раскрыто этому непрерывному потоку вечнотекущей жизни и человек может принять ее как самое великое чудо.

ЛАБИРИНТ

Корабль подплывал к берегам Крита. Приближенные Миноса встречали нас на берегу. Они помогли причалить и выйти на легкий пирс.

Вырубленная в отвесных скалах дорога от моря круто подымалась вверх. Солнце стояло в зените. Иногда из-за поворота появлялись крыши Миносского дворца, походившего издали скорее на неприступную крепость на вершине скалы.

Пройдя крутой подъем, мы вышли на пологий участок. Здесь, по обеим сторонам дороги толпился народ. Меня громко приветствовали, махая оливами и бросая ветви к ногам. Любопытные мальчишки пытались пробежать подольше рядом, но скоро отставали.

Сколько недоверчивых, испытующих, сочувственных и восторженных взглядов! Миновав последнее поселение, мы приблизились к воротам дворца.

Основанием ему служило подножие горы. Наружные стены были выложены из хорошо пригнанных блоков. Стража в знак почтения склонила головы и оружие, пропуская нас внутрь. Сначала мы поднимались по террасам, разбитым по склонам, обсаженным миртами и кипарисами и украшенным изящными храмами, статуями богов, критских героев и предков. Наконец мы достигли последней площадки. Здесь располагались дворцовые постройки. Они утопали в зелени платанов и тополей, благоухании роз, любуясь своими отражениями в светлых водах бассейнов.

После омовений в термалиях тело, пропитанное душистыми маслами и благовониями, приобретало привычную легкость и эластичность. Мне подали свежие, расшитые тонкой золотой нитью одежды. Две темнокожие девушки одели мои ноги в мягкие сандалии. Теперь я направлялся в царский зал. Снаружи, на ступеньках меня встречали приближенные низших чинов. Женщины усыпали мой путь лепестками роз, раздавались приветствия, хвалебные кличи, пожелания.

Я вступил в главный зал. За колоннами по бокам прохода расположилась вся критская знать. Сверкали одежды, драгоценности, глаза! Расстояние между мною и Миносом быстро сокращалось. Он поднялся с приветственным жестом навстречу. Я знаком благодарил и благословлял его землю. Наши взгляды сошлись. Еще в пути я пытался представить себе этого прославившегося неумолимой жестокостью и непредсказуемым коварством человека — и не мог. Передо мной стоял уже немолодой, но достаточно крепкого сложения, слегка полнеющий невысокий мужчина с подвижным лицом и насмешливо-испытующим прищуренным взглядом каре-зеленых глаз, ничем не примечательный, разве только пронизывающий взглядом. Жестом он усадил меня и всех в зале. Началась церемония приветствия.

Я с детства знаю все ритуалы наизусть, но некоторые навевают на меня скуку и тоску. И тогда я обращаюсь в прошлое. Я молод, но мне есть что вспоминать. Моя мать растила меня в доме деда. Отец больше был в отъездах, чем дома в Афинах, занимаясь крупными торговыми делами на побережье Аттики, Македонии и Фракии. Детей в семье было восемь, я самый маленький. Мать держала нас строго.

Самым позорным проступком считалось безделье, и дети, по мере сил, участвовали во всех работах взрослых — посадке, уходе и сборе олив и винограда, обмолоте зерна, в хозяйственных постройках. Трудились с восхода до заката. Поблажек не знали. Но зато какие незабываемые дни и вечера во время празднеств, посвященных Зевсу, Аполлону и особенно Афине Палладе. Как я мечтал скорее вырасти, чтобы принять участие в соревнованиях с