Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

Никодим замолчал, глядя на иконы.

— Как? — тут же задал я вопрос.

— А того я вам сказать не могу, клятву я давал. Спросите чего полегче, — покачал головой Никодим.

Я тяжело вздохнул.

— Как же вы утомили меня со своими клятвами, — пробормотал я. — Что ты, что Ерофеич… У всех клятва, у всех тайна, а я, значит, ходи дурак дураком и гадай.

— Ну, ты не дурак, барин, — Никодим посмотрел на меня с чем-то, похожим на сочувствие. — Далеко не дурак. Вот и кумекай. Правильный вопрос задашь — на правильный вопрос, может, и ответ найдётся. А на неправильный — уж прости, не могу.

Я помолчал и выдохнул. Ладно, зайдём с другой стороны.

— Правду говорят, что мать моя ведьмой была?

Никодим хитро прищурился.

— А то сам не знаешь, да?

Я вздохнул. Ну да, глупый вопрос.

Никодим, будто прочитав мои мысли, сел поудобнее и заговорил другим тоном. Тихим, серьёзным, без обычного ехидства.

— Кто ведьма, а кто даром особенным отмечен — то одному господу известно. И не нам о том судить. Да только зла в матушке вашей не было. Добрая она была душа, и тому, что её на тёмную сторону утащить пыталось, изо всех сил сопротивлялась. И даром своим она не пользовалась… Почти. Хотя его и изучала. Книги читала, записки вела, отвары варила, снадобья. Но тёмного дара касаться боялась. И за это я её уважал. Потому что представляю, каково это — иметь силу и не пускать её в ход. Это потруднее будет, чем с мертвяками рубиться.

— Ты, я смотрю, много знал… — я посмотрел на него.

— Ну а как не знать, ежели я её духовником был? — Никодим развёл полупрозрачными руками. — Она ко мне на исповедь ходила, душу облегчить. Рассказывала. Плакала иногда. Тяжело ей было, барин. Дар — он ведь не спрашивает, хочешь ты его или нет. Просто есть — и всё. И жить с ним — как жить с волком в избе. Вроде и ручной, а отвернёшься — цапнет.

— И ты никому не доложил? — я смотрел на него. — Никому ни словечка не сказал, хоть и должен был?

Никодим хмыкнул. Посмотрел на иконы и пробурчал будто бы в пустоту:

— А кому докладывать? Тому, кто сам тёмным даром по самую макушку перепачкан?

Я замер.

— Что ты хочешь сказать?

— Я? — Никодим посмотрел на меня невинными полупрозрачными глазами. — Ничего. Что я сказать-то могу? Мёртвый я, барин. Мёртвые вообще говорить не умеют, не знали, что ли? Но вот если вы мозгами раскинете — то, может, сами и поймёте. Я вам и так больше наболтал, чем следовало.

Он поднялся со ступеньки, отряхнул рясу — жест совершенно бессмысленный для призрака, но, видимо, привычный ещё с живых времён.

— Пойду я, барин. Пора мне. Спокойной ночи вам. И подумайте над тем, что я сказал. Подумайте хорошенько.

Никодим мигнул, поблёк и растворился, оставив после себя лёгкий запах ладана.

Я сидел на каменной ступеньке в пустой часовне и пытался осмыслить всё, что только что услышал.

Интересные дела. «Тому, кто сам тёмным даром испачкан»… Значит ли это, что…

Уф! Даже думать об этом не хотелось. Ерунда какая-то. Похоже, обиделся призрак на своих однокашников, напраслину возводит. Иначе… Иначе как это вообще?

Однако в глубине души я понимал, что не будет Никодим болтать попусту. Как понимал и то, что это теперь засядет у меня в голове, как заноза, и будет преследовать, пока я не найду ответ. Или пока ответ не найдёт меня…

М-да… Чудны дела твои, господи…

Я встал, вышел из часовни и побрёл к дому. На западе догорал закат — красный, тяжёлый и невообразимо красивый. Деревня затихала. Где-то мычала корова, где-то стучал топор, приятно тянуло дымком…

Постояв минуту и полюбовавшись природным явлением, я вздохнул и отправился спать. Завтра. Всё завтра. Утро вечера, как обычно, мудренее.

А сейчас — спать.

Глава 9

Встал я ни свет ни заря, когда солнце ещё только выбиралось из-за леса и косые лучи тянулись по деревне, нащупывая крыши и заборы. По привычке сбежал к колодцу, облился, и, ухая от холода, вернулся в дом.

Умничка Глафира, увидев, что барин уже встал, крикнула мне в спину, что завтрак будет готов «сей момент». Я поблагодарил, переоделся и отправился в кабинет.

Усевшись за стол, я попытался прикинуть, за что хвататься в первую очередь. Дел в деревне хватало, а рук — не очень, и похоже было на то, что снова придётся впрягаться самому. Вот только у меня ещё от предыдущих трудовых подвигов мышцы гудели, а последовавшая бойня с ордой совсем не способствовала отдыху. В общем, от работы я не отлынивал, но, хотя бы сегодня предпочитал выбрать её для себя сам. Чтобы она была, по крайней мере, интересной.

От размышлений меня отвлекла Глафира, внёсшая завтрак. И конечно же, большую кружку ароматного цикория. Втянув воздух носом, я улыбнулся и мысленно выругался. Дожил. Суррогату радуюсь. Ну, ничего. Вот заберу премию церковную — обязательно кофию куплю. Правда, придётся учить Глафиру его варить, но она у нас девица хваткая, справится.

Подкрепившийся и повеселевший, я прицепил к поясу саблю и отправился в деревню. Пора было ставить мужикам задачи на день.

* * *

Кузня жила своей жизнью, и жизнь эта начиналась рано.

Ещё с улицы я услышал стук молотка, звяканье металла о металл и негромкое бормотание, в котором я уже научился различать признаки вдохновения Кузьмы. Если молчит — значит, делает работу нужную, но ему не шибко интересную. А когда вот так бормочет — значит, «собретает». В такие минуты лучше ему не мешать, но мне позарез нужно было с ним пообщаться.

Я толкнул дверь и вошёл. В кузне, как всегда, царил творческий хаос, от которого у любого унтер-офицера непременно случился бы удар.

Обрезки металла, проволока, какие-то пружины и шестерёнки, напильники разных калибров, молоточки от крохотного, едва ли не ювелирного, до здоровенной кувалды, которой быка свалить можно, — и всё это вперемешку, на верстаке, на полу и даже на подоконнике. Видимо, порядок нашему гению был чужд даже среди инструмента.

Сам Кузьма сидел за верстаком и сосредоточенно ковырялся в какой-то железяке. При моём появлении он вздрогнул, поправил очки на бечёвке и быстро накинул тряпку на плод своих трудов.

— Доброе утро, — сказал я, оглядывая бардак в