Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

отъ всякой общественной скверны, а мы, чуть ли не большинство тогдашней молодежи, старались проводить эту программу въ жизнь, въ это самое время, всѣ эти Помяловскіе, Рѣшетниковы, Щаповы, Нибуши[27] и проч. знать не хотѣли никакихъ епитимій и знакомились съ бѣлой горячкой… Ихъ не могло мучить сознаніе личной отвѣтственности за свое общественное положеніе, ихъ могла душить только злоба за искалѣченную жизнь…» (Сочин., т. IV, 322).

Впрочемъ, эту послѣднюю черту («злоба за искалѣченную жизнь» и запой) нельзя считать постоянною и типичною принадлежностью разночинцевъ, и самъ Михайловскій выводитъ на сцену яркихъ представителей типа, у которыхъ этой черты нѣтъ, но зато есть другая, въ самомъ дѣлѣ очень характерная для нихъ, именно — то, что этихъ людей не мучило «сознаніе личной отвѣтственности за свое общественное положеніе»; кромѣ того, у нихъ отмѣчены другія черты нравственнаго характера, которыя, вмѣстѣ съ чертами своебразнаго умственнаго склада, представляютъ высокій общественно-психологическій интересъ. Въ этомъ отношеніи особеннаго вниманія заслуживаетъ фигура Апостолова. Это — разновидность базаровскаго типа. Человѣкъ большого ума, по преимуществу критическаго и аналитическаго, рѣдкой независимости мысли и внутренней свободы, незаурядной душевной силы, — онъ въ то же время убѣжденный человѣкъ протеста и идеи. Его личность и жизнь окружены нѣкоторою таинственностью. Очевидно, онъ ведетъ пропаганду и имѣетъ успѣхъ, благодаря своему нравственному авторитету, уваженію, какимъ онъ пользуется въ кругахъ молодежи, солиднымъ знаніямъ и выдающимся діалектическимъ способностямъ. По складу ума, онъ отчасти напоминаетъ Чернышевскаго, аналитика и раціоналиста, обнаруживая при томъ и свойственное Чернышевскому стремленіе къ якобы холодному безпристрастію въ моральной оцѣнкѣ людей. Прочтемъ слѣдующее: «На первый взглядъ онъ представлялъ собою воплощенное безпристрастіе. Любую цѣльную, живую форму бытія, какъ создалась она природой и исторіей, онъ всегда готовъ былъ разложить на логическіе моменты. Онъ могъ сдѣлать это и съ самымъ близкимъ человѣкомъ, съ своимъ единомышленникомъ (хотя вполнѣ единомышленныхъ у него не было), и съ человѣкомъ завѣдомо враждебнымъ. И тутъ, и тамъ онъ находилъ добро и о, только въ различныхъ пропорціяхъ»… (ib., 354). — Далѣе Темкинъ говоритъ, что безпристрастіе Апостолова «сбивало съ толку» и «казалось намъ слишкомъ утонченнымъ, ненужнымъ и непріятнымъ». Но, при ближайшемъ ознакомленіи съ идеями Апостолова и его отношеніемъ къ вещамъ и людямъ выяснялось, что это безпристрастіе отнюдь не переходило въ безстрастность, въ безпринципный «объективизмъ», исключающій моральную или вообще субъективную оцѣнку. — «Ивана, Сидора, правыхъ, лѣвыхъ Апостоловъ судилъ съ какой-то высшей точки зрѣнія, постоянно съ одной и той же, которая отнюдь не оправдывала безобразій на томъ основаніи, что они фактически существуютъ» (стр. 354). Это была какая-то смѣсь «личнаго безпристрастія съ систематическимъ пристрастіемъ», живо напоминающая Чернышевскаго и — частью — Базарова. Апостоловъ, несомнѣнно, человѣкъ протеста и послѣдовательнаго отрицанія, но въ то же время онъ обладаетъ рѣдкою терпимостью, исключающею всякое сектантское отношеніе къ вещамъ, людямъ и понятіямъ. Это, между прочимъ, обнаруживается въ эпизодѣ, гдѣ разсказано, какъ въ квартирѣ Апостолова Темкинъ встрѣтилъ медіума изъ мужиковъ, въ которомъ узналъ своего друга дѣтства — Якова. Эта встрѣть, говорилъ Темкинъ, «меня порядочно встряхнула. Апостоловъ это оцѣнилъ, очень сочувственно выслушалъ мои изліянія, говорилъ со мной задушевно и, наконецъ, далъ прочитать» свое сочиненіе подъ заглавіемъ: «Кто мой братъ» (стр. 356). — Темкину въ этомъ трактатѣ кое-что показалось неяснымъ, но его «поразилъ общій, безотрадный тонъ статьи: брата у Апостолова не оказывалось нигдѣ» (ib.). — Нѣсколько выше изложено содержаніе этой рукописи по главамъ. Въ первой главѣ идетъ рѣчь о братѣ по крови, о семейныхъ отношеніяхъ, которыя подвергнуты здѣсь рѣзкой критикѣ, отзывающейся — базаровщиной. Во второй, озаглавленной «братъ-кутейникъ», разбирается сословная среда, изъ которой вышелъ авторъ (духовенство и эта глава «завершается историческимъ очеркомъ духовнаго сословія въ Россіи и потомъ трактатомъ о кастахъ и сословіяхъ вообще». Глава третья («братъ-славянинъ») подымаетъ національный вопросъ, критикуетъ славянофильскую доктрину и отвергаетъ всякій націонализмъ. Наконецъ, глаза четвертая посвящена «меньшему брату», народу. Она произвела на Темкина сильное впечатлѣніе. Здѣсь Апостоловъ подвергаетъ народную жизнь, бытъ и психику все той же разлагающей критикѣ. Онъ, очевидно, не народникъ. Въ немъ, какъ и слѣдовало ожидать, нѣтъ также ничего похожаго на дворянское покаяніе. — Ближе всего подходитъ его точка зрѣнія къ базаровской: «Меньшая братія оказывается невѣжественнымъ стадомъ барановъ, которое уже по одному этому не можетъ быть его, Апостолова, братьей» (стр. 356–357). — Но, разумѣется; это — отнюдь не то отношеніе къ народу, какое свойственно тѣмъ, которые судятъ о народѣ съ высокомѣрной точки зрѣнія привиллегированныхъ классовъ. Апостоловъ принадлежитъ къ «внѣклассовой» интеллигенціи и судитъ о народѣ — какъ демократъ. Въ его статьѣ «достается на орѣхи» и «старшему брату», и при томъ не только такому, который, пользуясь выгодами привиллегированнаго положенія, образованія и т. д., не сознаетъ всей несправедливости этихъ порядковъ, но и такому, который это сознаетъ. «Достается на орѣхи» и самому автору статьи: «Онъ не находитъ брата среди меньшей братьи не только потому, что тамъ мракъ, невѣжество, косность, не только потому, что онъ выше ихъ, а и потому, что онъ ниже ихъ. А ниже ихъ онъ уже по одному тому, что стоитъ надъ ними» (стр. 357). — Апостоловъ — соціалистъ, которому претитъ соціальное неравенство, эксплуатація чужого труда, экономическое порабощеніе массъ. — Рукопись оканчивается безотраднымъ, безысходнымъ заключеніемъ: «Старшимъ братомъ не хочу (быть), ровней не могу» (стр. 357).

Все это живо напоминаетъ Базарова. Разница лишь въ томъ, что Базаровъ, презирая мужика въ его нынѣшнемъ состояніи, не особенно опечаленъ своею отчужденностью отъ народа и находитъ (или думаетъ найти) удовлетвореніе, такъ сказать, въ «чистомъ отрицаніи» и въ своихъ занятіяхъ естествознаніемъ и медициной, между тѣмъ какъ Апостолова точитъ червь отщепенства, и нѣтъ у него бодрой, рѣшительной самоувѣренности Базарова («много дѣлъ обломаю»). Присмотрѣвшись къ Апостолову ближе, Темкинъ выноситъ такое впечатлѣніе: «нѣтъ, это… не холодное, почти бездушное существо, преданное діалектикѣ… Онъ — страдалецъ…» (стр. 357).

Въ другомъ мѣстѣ (стр. 353–354) указано на то, что Апостоловъ не имѣлъ личныхъ привязанностей, и отъ него «вѣяло холодомъ». Это — натура замкнутая, неэкспансивная. Его не вызовешь на изліянія, на откровенныя признанія, что такъ любятъ русскіе мыслящіе люди вообще, молодежь въ особенности. Это опять-таки напоминаетъ Базарова. Но у Апостолова нѣтъ и тѣни базаровской суровости, грубости, эгоизма; въ немъ много благодушія, привѣтливости и доброты. Писаревъ узналъ бы въ немъ того воспитаннаго, «приличнаго» Базарова, — Базарова, джентльмена, о которомъ онъ говоритъ въ своей статьѣ, цитированной мною въ предыдущей главѣ.

3.

Присмотримся ближе къ тому, какъ относится Апостоловъ къ народу. У него, повидимому, нѣтъ настоящей любви къ мужику и склонности идеализировать его; соотвѣтственно этому, въ его идеяхъ нѣтъ народничества даже въ обширномъ смыслѣ этого слова, но,