Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

Серафима нахмурилась.

— В смысле?

— Пройтись. Немного. Одна.

— Нет, — сказала Ника.

— Я не ребенок.

— Именно это обычно говорят люди, которые через пять минут сидят на бордюре и плачут.

— Я буду рядом, — сказала Серафима. — Не с тобой, а рядом. В студии. Ты пройдешься вокруг квартала и вернешься. Телефон включен. Десять минут.

Ника открыла рот.

— Ей нужно почувствовать, что она может выйти и вернуться сама, — сказала Серафима уже ей.

Та неохотно кивнула.

Я взяла пальто, но сумку оставила.

На улице было сыро. Дождь ушел, оставив после себя мокрые тротуары, тяжелый воздух и запах земли из узких клумб вдоль домов. Я шла медленно, не потому что устала, а потому что впервые за день никто не тянул меня за собой: не Богдан, не страх, не чужие документы, не необходимость отвечать.

Просто улица.

Мои ноги.

Мой вдох.

Через квартал начиналась Малая Садовая. Та самая, где стоял старый особняк, который Богдан называл помехой нормальной работе. Я поняла это не сразу. Сначала увидела строительный забор, на котором висел баннер «Проект комплексного развития территории». Потом — выцветшую табличку с номером дома. Потом сам особняк за ограждением.

Он был некрасив в обычном смысле.

Облупленная штукатурка. Заколоченные окна первого этажа. Трещины на фасаде. Лепнина местами сбита, балкон держался на честном слове и ржавых подпорках. Но в пропорциях было что-то удивительно правильное: высокие окна, мягкий изгиб наличников, старые деревянные двери с потемневшей резьбой.

Дом стоял как пожилая женщина, которую слишком долго называли обузой.

Я подошла ближе к забору.

На нем были приклеены объявления. Часть сорвана дождем, часть размокла. На одном листе, защищенном пленкой, было написано: «Сохраним дом на Малой Садовой. Открытая встреча по реставрационной концепции. Мастерская Марка Лазарева».

Марк Лазарев.

Имя, которое Богдан произносил с легким раздражением.

Романтик с мастерской и слишком большим мнением о старых стенах.

Я посмотрела на окна.

Старые стены иногда стоят того, чтобы их сохранить.

Я сказала это вчера за столом, еще не зная, что через сутки сама буду стоять перед домом, который кто-то уже списал, и чувствовать странное родство с трещинами на его фасаде.

— Красивый, правда?

Я вздрогнула и резко обернулась.

Мужчина стоял у калитки, с папкой чертежей под мышкой и связкой ключей в руке. Темное пальто, шарф без идеального узла, волосы чуть растрепаны ветром. Не так, как у Богдана после дождя — с раздражением на непорядок, а будто он вообще не замечал, что непорядок возможен. Лицо спокойное, внимательное. Взгляд серый, не холодный.

Я узнала его по фотографии из статьи, которую когда-то читала о реставрации старой усадьбы под культурный центр.

Марк Лазарев.

— Простите, — сказала я. — Я не хотела...

— Смотреть на дом? Это пока не запрещено. Хотя некоторые очень стараются.

Он сказал это без улыбки, но в голосе была сухая ирония.

Я отступила на шаг от забора.

— Я просто проходила мимо.

— Так обычно начинаются лучшие знакомства со старыми домами. Они не любят, когда к ним приходят с намерениями.

Я посмотрела на него внимательнее.

Марк не спрашивал, кто я. Не оценивал пальто, мокрые волосы, усталое лицо. Его взгляд задержался на моих руках — наверное, заметил, как крепко я сжимала пальцы, — но он ничего не сказал.

— Вы Марк Лазарев? — спросила я.

— Да. А вы?

Я почти сказала «Виолетта Орлова».

Почти.

Фамилия сама подошла к языку, как привычная подпись.

Но перед глазами вдруг возник лист Серафимы: «Виолетта Соколова».

— Виолетта, — сказала я. — Соколова.

Свою девичью фамилию я произнесла чуть тише, чем имя. Но произнесла.

Марк кивнул так, будто не заметил этой маленькой внутренней битвы. И именно поэтому, наверное, заметил все.

— Приятно познакомиться, Виолетта Соколова.

Фамилия прозвучала из его уст спокойно. Без вопроса. Без уточнения. Без привязки к Богдану.

Странное ощущение.

Будто мне вернули часть воздуха.

— Вы занимаетесь этим домом? — спросила я.

— Пытаюсь. Дом сопротивляется меньше, чем люди вокруг него.

— Его хотят снести?

— Формально — реконструировать территорию. Фактически — оставить от памяти пару кирпичей и бронзовую табличку, если общественность будет слишком шуметь.

Я посмотрела на фасад.

— Он выглядит уставшим.

— Уставший не значит мертвый.

Фраза попала так точно, что я отвела взгляд.

Марк заметил, но снова не стал лезть.

— Хотите посмотреть внутри?

Я резко повернулась к нему.

— Что?

— Внутри. Я как раз пришел забрать обмерные чертежи. Если вы не торопитесь, могу показать. С улицы он выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Не тороплюсь.

Я почти рассмеялась.

У меня был развод, сумки в студии, сестра с готовностью воевать, подруга, которая отпустила меня на десять минут, юрист, документы, муж, любовница, свекровь и жизнь, которую нужно было собрать заново.

Но именно сейчас я почему-то не торопилась.

— Я не специалист, — сказала я.

— Это необязательное условие, чтобы видеть.

Я могла отказаться.

Должна была, наверное.

Но за забором стоял дом, который кто-то называл старым только потому, что не хотел искать в нем ценность. А рядом — человек, который спрашивал мое согласие, не давил и не смотрел так, будто уже знает правильный ответ.

— Хорошо, — сказала я. — Только недолго.

— Старые дома не любят обещаний «недолго», — ответил Марк. — Но попробуем договориться.

Он открыл калитку.

Двор был заросшим. Мокрая трава, растрескавшаяся плитка дорожки, сорванная водосточная труба у стены. Где-то капала вода. Окна второго этажа смотрели пусто, но не мертво. Мне вдруг захотелось поднять голову выше, чтобы увидеть лепнину под крышей.

— Осторожно, здесь плита просела, — сказал Марк.

Он не взял меня за руку.

Просто предупредил и чуть отошел в сторону, оставляя место пройти.

Я перешагнула через трещину.

Внутри пахло сыростью, деревом и старой пылью. Пол скрипнул под ногами. В холле было темно, но через высокие окна пробивался серый дневной свет. На потолке сохранился кусок росписи: бледные листья, тонкая золотая линия, почти стертая временем. Лестница уходила наверх плавным изгибом. Перила местами были сняты, но там, где остались, дерево еще хранило тепло рук.

Я остановилась.

— Здесь была красивая жизнь, — сказала я тихо.

Марк посмотрел на меня.

— Большинство людей говорят: здесь был дорогой ремонт.

— Ремонт не оставляет такого ощущения.

— А что оставляет?

Я не сразу ответила.

В холле было холодно. Но это был не холод дома Богдана. Не вылизанный, музейный, правильный. Здесь холод был от времени, от разбитых окон, от отсутствия людей. Его можно было согреть. В это почему-то верилось.

— Внимание, — сказала я. — Кто-то когда-то очень внимательно выбирал, как свет будет падать на лестницу.

Марк не улыбнулся, но его лицо изменилось.

Так, будто я сказала что-то важное.

— Вы правда не специалист?

— Училась на искусствоведа. Недолго работала в галерее.

— Почему недолго?

Вопрос был простой.

Но я замерла.

Сколько ответов можно дать на такой вопрос?

Потому что вышла замуж.

Потому что мужу был нужен помощник.

Потому что я решила,