Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна

Серафима встала рядом.

— Берем те, в которых ты себе нравишься.

— Мне нужно практичное.

— Практичное тоже. Но если ты сейчас заберешь только серые костюмы, я лично вернусь и устрою этому шкафу революцию.

Я впервые за день улыбнулась почти спокойно.

Мы складывали вещи быстро. Нижнее белье, свитер, джинсы, платье, косметичка, зарядки, документы из моего комода, папка с университетскими конспектами, старый альбом с фотографиями выставок. Я нашла на дне ящика бейдж из галереи, где работала до брака: «Виолетта Соколова. Ассистент куратора».

Провела пальцем по пластику.

Серафима заметила.

— Забирай.

— Зачем он мне?

— Чтобы помнить, что ты существовала до Орлова.

Я положила бейдж в сумку.

Потом открыла шкатулку с украшениями.

Обручальное кольцо было на руке. Я посмотрела на него долго. Снимать сейчас казалось слишком громким жестом, слишком театральным. Оставлять — почти предательством.

Серафима ничего не сказала.

И спасибо ей за это.

Я закрыла шкатулку, взяла только свои серьги с маленькими жемчужинами, мамино тонкое кольцо и серебряную подвеску, которую Ника подарила мне на тридцать лет. Все остальное осталось. Подарки Богдана, тяжелые, дорогие, правильные. Украшения для женщины, которую выводили к гостям.

— Это все? — спросила Серафима.

Я кивнула.

Внизу хлопнула дверь.

Мы обе замерли.

— Ника? — крикнула Серафима.

— Не пугайтесь, это я! — отозвалась сестра снизу. — Тут курьер. Или нет. Короче, не курьер.

Мы переглянулись.

У меня внутри все сжалось.

Серафима первой вышла из спальни.

Я пошла за ней.

На лестнице я услышала женский голос.

— Простите, я не знала, что здесь кто-то есть.

Голос был мягкий, гладкий, хорошо поставленный. Не испуганный. Удивленный ровно настолько, насколько позволяла воспитанность.

Я спустилась на несколько ступеней и увидела ее.

Рената Воронцова стояла в прихожей с кожаной папкой в руках.

На ней было светлое пальто, идеально сидящее по фигуре, и тонкий кашемировый шарф. Волосы убраны небрежно, но это была дорогая небрежность, которую собирают перед зеркалом дольше, чем простую укладку. Лицо свежее, чуть бледное, губы спокойные. Молодая. Красивая. Не девочка, нет. Женщина, которая уже знала силу своей мягкости.

И на ней были серьги.

Маленькие золотые серьги с темными гранатами.

Я узнала их сразу.

Не потому что они были редкими. Потому что я помнила, как держала их в ладони в ювелирном салоне полтора года назад. Богдан тогда выбирал подарок для меня к годовщине. Я показала ему эти серьги: теплое золото, глубокий винный камень, ничего кричащего. Просто красиво. Очень мое.

Он посмотрел на цену и сказал:

— За такую мелочь слишком дорого.

Потом купил мне шарф.

Хороший, дорогой, нейтральный.

Подходящий.

А теперь эта «мелочь» была в ушах Ренаты Воронцовой.

Мир не рухнул.

Он просто стал очень четким.

Ника стояла напротив Ренаты с видом, что если сейчас кто-то скажет лишнее слово, кожаная папка окажется у него в горле.

— Вы кто? — спросила она.

Рената перевела взгляд с Ники на меня.

И я увидела, что она поняла.

Не все, возможно.

Но серьги — точно.

Пальцы Ренаты едва заметно коснулись мочки уха.

— Виолетта, — сказала она. — Я не ожидала вас увидеть.

Серафима тихо хмыкнула.

— В доме Виолетты? Смело.

Рената посмотрела на нее вежливо и холодно.

— Я привезла документы для Богдана Сергеевича. Он просил оставить в кабинете.

— Конечно, — сказала Ника. — У всех женщин в этом доме сегодня день документов.

— Ника, — сказала я.

Сестра скрестила руки на груди.

— Что? Я вежливо.

Рената снова посмотрела на меня. В ее глазах не было явного торжества. И это почему-то злило сильнее. Она не выглядела любовницей из дешевого сериала, не прятала взгляд, не краснела, не становилась наглой. Она была собранной, ухоженной, чуть напряженной. Настолько приличной, что ее почти хотелось оправдать.

Почти.

— Я могу оставить папку и уйти, — сказала она.

— Можете, — ответила я.

Голос был мой, но непривычный. Ровный, сухой.

Рената положила папку на консоль.

Я спустилась до конца лестницы.

Теперь мы стояли почти напротив друг друга. Между нами — всего несколько шагов и десять лет моей жизни, о которых она, возможно, знала только из жалоб Богдана.

— Вы давно здесь бываете? — спросила я.

Серафима чуть повернула голову ко мне. Ника перестала дышать.

Рената моргнула.

— Простите?

— В моем доме. Вы давно привозите документы лично?

— Это рабочий вопрос.

— Удобная формулировка.

Она сжала папку пальцами, хотя уже положила ее на консоль, потом убрала руку.

— Я не хочу вмешиваться.

— Но вмешались.

— Между вами с Богданом все было сложно задолго до меня.

Вот она.

Фраза, которую мужчины дарят новым женщинам, как пропуск в чужую спальню.

Все было сложно.

Жена не понимала.

Брак умер.

Я был одинок.

Ничего не случилось внезапно.

— Он так сказал? — спросила я.

Рената посмотрела на меня чуть мягче. И эта мягкость была хуже снисходительности.

— Виолетта, я понимаю, вам больно.

Ника сделала шаг вперед.

— Еще одна понимающая. Сегодня акция?

— Ника, стой, — сказала Серафима.

Но сама смотрела на Ренату так, что воздух между ними мог бы свернуться.

Я не отводила взгляда от серег.

Они были красивыми. Очень. Темные гранаты ловили свет из окна и вспыхивали глухо, как капля вина. Я вдруг вспомнила тот ювелирный салон до мелочей: мягкий ковер, девушка-консультант, Богдан, отвечающий на сообщение, мое отражение в стекле витрины. Я тогда подумала: ничего, в другой раз. Мне не срочно. У нас ремонт, платежи, проект.

Я всегда находила причину, почему мне не срочно.

— Красивые серьги, — сказала я.

Рената застыла.

Серафима тихо выругалась себе под нос.

Ника посмотрела на серьги, потом на меня.

— Вита?

Я не ответила сестре.

Рената коснулась уха, уже осознанно.

— Спасибо.

— Подарок?

Пауза.

Маленькая, но достаточная.

— Да.

— От Богдана?

Она опустила руку.

— Думаю, нам не стоит это обсуждать.

— Конечно. Женам вообще многое не стоит обсуждать. Платья, помаду, собственную боль, чужие серьги.

Рената чуть побледнела.

— Я не знала.

— Чего именно?

— Что они... — Она запнулась. — Что вы их знаете.

Я улыбнулась.

Не ей.

Своей старой наивности.

— Я их выбрала.

В прихожей стало так тихо, что где-то наверху слышно было, как в открытой спальне качнулась дверца шкафа.

Рената ничего не сказала.

А я вдруг поняла, что не хочу устраивать сцену. Не хочу спрашивать, когда он подарил их ей, по какому поводу, что сказал. Не хочу смотреть, как она будет подбирать приличные слова для чужой подлости. Не хочу выяснять, стыдно ли ей.

Мне было достаточно.

— Снимите их, — сказала Ника.

— Нет, — резко сказала я.

Сестра повернулась ко мне.

— Вита!

— Не надо. Они не мои.

— Ты же сказала...

— Я сказала, что выбрала их. Это не значит, что они мои.

Рената смотрела на меня внимательно. Впервые без мягкого превосходства. Скорее с осторожным непониманием.

Я подошла к консоли, взяла ее папку и протянула обратно.

— Передайте Богдану, что рабочие документы он может получать в офисе.

— Он просил оставить...

— Я услышала. А теперь вы услышите меня. Это пока еще мой дом. Не только его. И я не хочу, чтобы вы сюда