Обычный рабочий день - Павел Ильич Макрушенко

к председателю Сибревкома пришел крестьянин Осип Иванович Чернов, «желая поговорить о продразверстке». Слушая крестьянина, председатель понял, что это такой же «искатель правды», как и Соколов. Разница между ними лишь в том, что един — ученый, ответственный работник Наркомзема, член Сибревкома, а другой — простой крестьянин. Они друг друга не знают, а думают одинаково.

Отменять свое решение Сибревком не собирался, и председатель предложи старику:

— Валяй-ка и ты, дед, в Москву. Туда один сибиряк уже поехал.

О дальнейших событиях мы узнаем от самого Чернова, который назвал свой рассказ так:

«КАК Я, БЕСПАРТИЙНЫЙ КРЕСТЬЯНИН

ИЗ СИБИРИ, БЫЛ У ВЛАДИМИРА ИЛЬИЧА

И ЧТО ИЗ ЭТОГО ПОЛУЧИЛОСЬ».

«Я добрался до него из Сибири.

Добраться из Сибири простому крестьянину — не простая штука. Два месяца прошло, как я тронулся из дома, и два месяца я все искал пути добраться до Ленина.

Немало было курьезов в моем пути до Ленина. Но вот в феврале 1921 года, утром, я узнал, что меня примет Владимир Ильич в 1 час дня. За час иду в Совнарком: надо позвонить по телефону секретарше тов. Гляссер. Я звонить не умею, прошу дежурную барышню говорить за меня; все смеются, но любезно говорит за меня дежурная девица. И передает мне: быть обязательно полчаса первого; но я знаю, что мне еще надо добиться пропусков, смущен и взволнован.

Вот пропуск в Кремль, а потом в здание, а там еще и еще, летаю везде, как помешанный, в большой длинной шубе, но мои документы везде заставляют обращать на себя внимание, и я, наконец, на третьем этаже.

Встречает меня секретарь и спрашивает:

— Не вы ли Чернов?

— Да, я.

— Садитесь.

Наконец я немного успокоился, пришел в себя, собрался с мыслями. Сидел около 15 минут, которые мне очень помогли.

Наконец выходит еще секретарь, велит следовать за ней, и я очутился, очевидно, совсем недалеко от Ленина. Но вот, наконец, кто-то выходит от Владимира Ильича; предлагается заходить мне. Тут я был совсем спокоен и как сейчас помню: Владимир Ильич встал и шел ко мне навстречу, как к посетителю высокой важности. Приветливо поздоровался, спросил:

— Что из Сибири привезли новенького?

Я ему говорю:

— Изложил свои мысли на бумаге, и позвольте зачитать.

— Давайте, читайте, садитесь.

И мы с ним уселись — не напротив, а на конце стола: вполоборота он на меня глядел.

Когда я начал читать, то невольно как-то я наблюдал за ним, взглядывая на его лицо. Сперва оно как бы выдавало скуку, усталость, — надоели, мол, вы мне с докладами, — но по мере чтения его лицо стало весьма заметно меняться, левый глаз стал часто прищуриваться, и несколько порывисто он оборачивался на меня, поглядит, прищурит глаз и опять, и к концу чтения я видел, что в этой голове решается вопрос величайшей важности, решается в несколько минут; я видел, как много было охвачено в эти минуты Владимиром Ильичем и отрезано недрожащей рукой.

Мой доклад был о замене разверстки налогом у нас, в Сибири.

Когда кончил читать, то он мне задает вопрос:

— Кто вы такой?

Я рассказываю, что из ссыльных каторжан, на каторгу попал за принадлежность <к партии эсеров, но теперь себя считаю беспартийным, имею свое хозяйство в Сибири.

— Как вы понимаете прогрессивное обложение?

Я рассказываю. Немного как будто задумывается, молчит, потом, оборотясь ко мне:

— Согласны ли вы напечатать ваше письмо в газете?

— Согласен.

Еще спросил, где меня можно найти, чтобы вызвать, я ответил...

— Напишите на своей докладной добавление, как вы понимаете прогрессивное обложение и кто вы такой.

И мы встали, он меня проводил в канцелярию и заставил дать мне перо, чернил. Я сказал:

— Пером писать не умею.

Тогда он, смеясь, велел дать мне химический карандаш, и мы расстались.

Чем велик Ленин?

А вот чем. Он не меня, конечно, слушал, как персону необыкновенную, а через меня он слушал все крестьянство, и через меня он учел всю сложность обстановки на низах.

Перед тем как к нему попасть, я со многими говорил, и мне многие говорили вот что: «Хоть ты и прав, а по-твоему все-таки не будет».

Все как бы говорило: повернуться колесу не время.

Но Владимир Ильич не похож на многих, его не сковывала теория, он хватал жизнь, события, революцию, направлял ее.

Он творил волю массы, как старший, он весь есть душа массы, богатая всеми изгибами...»

О своем единомышленнике Соколове крестьянин Чернов слышал еще в Омске. Ленин тоже сказал ему при встрече:

— В Москве сейчас находится ваш земляк — Василий Николаевич Соколов. Найдите его, потолкуйте.

Поначалу Чернову некогда было искать Соколова. И лишь в среду, 9 марта 1921 года, когда газета «Беднота» с письмом Осипа Чернова была развешена на улицах столицы, восторженный крестьянин отправился в гостиницу.

— Соколов уже уехал на вокзал, — ответили старику.

Чернов помчался на вокзал. Пока нашел сибирский поезд, бегал по вагонам, выкрикивая фамилию Соколова, часы торопливо отсчитывали время.

Встреча в вагоне между сибиряками-единомышленниками состоялась за несколько минут до отхода поезда. Им так и не удалось «потолковать» о важном и наболевшем, во имя чего они оба оказались в столице, встречались с Лениным. Чернов передал Соколову номер газеты «Беднота» и добавил:

— Здесь все сказано. Писано по поручению товарища Ленина...

Поезд тронулся в далекий путь. Соколов развернул «Бедноту», а в ней крупными буквами, во всю полосу написано:

«Не разверстка, а налог.

Почему крестьяне предпочитают налог?

Богатство крестьян — это богатство

Советской республики».

Ниже было напечатано письмо крестьянина Чернова «Я за налог».

На примерах своего села он доказывал выгоду налога и для крестьян и для государства.

Ниже была напечатана маленькая заметка, набранная жир* ным шрифтом:

«О введении налога.

Вопрос о замене продразверстки процентным налогом будет обсуждаться