Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

«Числах» 341), сводится к тому, что эти слова потеряли всякий смысл. По мнению Церера, сейчас во всех странах идет борьба не между правыми и левыми силами и группировками, а между XIX и XX столетиями, т. е. между либерализмом — правым, средним и левым — и всеми антилиберальными силами, которые только еще раскрываются в процесса ликвидации отживающих принципов 1789 года.

Основной недостаток либерализма Церер усматривает в его особом отношении к истине, которая, по меткому слову К. Шмидта 342 сводится к положению, что «истина есть функция вечного соревнования мнений». При таком понимании истины самая страстная дискуссионная борьба против либерализма является не борьбою против него, а потаканием ему. Анализируя социалистические и национально–консервативные течения XIX века, Церер показывает, как те и другие разложили себя на путях дискуссионной парламентарной борьбы с либерализмом. Но, разложив своих врагов, либерализм разложил и самого себя. Все формулы либерализма сейчас ничего не значат, ибо либерализм есть всего только общий знаменатель под консервативным, либеральным и социалистическим числителем. Немощная коалиция этих разложивших друг друга сил заключается, по мнению Церера, сейчас в том, что консерватизм консервирует духовно ему чуждые формы капиталистического производства, а социализм смягчает жестокость этих форм социально–политическими, социально–филантропическими моментами. Этот фронт отживших сил давно бы развалился, если бы его не поддерживала четвертая сила, покоящаяся на более древних и более сильных основаниях, — католицизм. В то, что этой силе удастся спасти либеральный фронт, Церер не верит. Для него Брюннинг — конец, а не начало. Ближайшие десятилетия принадлежат, по мнению Церера, по–своему религиозному, но определенно внецерковному активизму. Выходящее сейчас на историческую сцену поколение будет довольствоваться фактическим осмысливанием жизни. Искание же жизненного смысла, которое собирает всех усталых у церковной ограды, будет ему чуждо. Но это не значит, что роль церкви кончается. Когда улягутся предстоящие бури — слово может оказаться за церковью («Sie — die Kirche — wird ihre grosse Chance erleben» 343), если только церковь сумеет за это время набраться новых сил, «освободить все борющиеся в ней за новое творчество силы».

От анализа итогов XIX века Церер переходит к рассмотрению молодых побегов пореволюционных сил — фашизма, коммунизма, национал–коммунизма и национал–социализма. Среди многих мыслей, высказываемых Церером, наиболее интересно для нас, русских, цереровское противопоставление национал–коммунистического движения, с одной стороны, коммунистическому интернационалу, а с другой — национал–социализму. Причем — и это самое главное — Церер считает, что у национального коммунизма имеется очень серьезный шанс победы над своими соперниками. Пока национальному самоопределению немецкого коммунизма мешает «миф Советской России». Но этот миф может сразу же рушиться, как только лучшие из вождей коммунизма поймут, что большевизм духовно идет не во главе европейского развития, а в его хвосте, что он тот же «либерализм с марксистским коэффициентом». «Не будем заблуждаться, — заканчивает Церер свои размышления по поводу национального коммунизма, — развитие идет гигантскими шагами. Через несколько месяцев национал–коммунизм может стать во главе всех анти–либеральных сил Германии. В этом случае он определит собою все будущее развитие немецких судеб».

Шанс, имеющийся у национал–коммунистов, Церер связывает с тем, что они в гораздо меньшей степени партия и в гораздо большей степени движение, чем коммунисты, идущие на поводу у Москвы, чем гитлеровцы, все более превращающиеся в подручных буржуазно–националистической реакции Гугенберга.

«За то, что борьба между национал–социалистами и коммунистами не кончится победою ни той, ни другой стороны, но приведет сначала к декристаллизации обеих, ныне существующих организаций, а затем к уравновешенному примирению обоих полюсов в новом социальном образовании (Gemeinschaft), которое будет уже по праву чувствовать себя представителем народного всеединства (totale Volksgemeinschaft), — за это говорит (очень характерное для Церера замечание) прежде всего тот факт, что как коммунизм, так и национал–социализм уже подпали либералистическому влиянию, заражены трупным ядом девятнадцатого столетия (стали париями).

Вопрос освобождения от либерализма есть, по Цереру, прежде всего вопрос поколения. Быстрого освобождения от духа XIX века ждать не приходится. «Творческий размах последних 150 лет еще вибрирует в наших нервах, в нашем мышлении еще господствуют методы и направления прошлого».

Что же остается делать? — спрашивает Церер. Ответ его очень интересен. Единственно важное дело — работа над созданием нового человека. Создание нового человека возможно лишь на путях создания нового миросозерцания. Миросозерцание это должно быть «целостным и центральным», т. е. «религиозным». Оно не может быть продуктом уединенного и индивидуалистического творчества, как философские системы XIX века. Почвой его взращения должен быть народ, понимаемый как продукт ликвидации буржуазно–индустриального общества. Формами взращения грядущего народного сознания должны быть подлежащие немедленному созданию духовно–творческие организации новых людей: «общества, ордена, ложи». Работа в этих объединениях должна вестись в атмосфере полной свободы, ограниченной, однако, исповеданием единой веры (целостного миросозерцания). Работа эта не должна витать в облаках: — должна сосредотачиваться на разрешении практических вопросов зачинающейся эпохи. Результаты этой работы должны публиковаться в журналах, которые призваны сменить партийные и бульварные газеты. Но и журналы должны быть преобразованы. В качестве сотрудников допустимы лишь люди, объединенные целостным миросозерцанием («ein geschlossener Mitarbeiterkreis mit einem geschlossenen Weltbild» 344). Апеллировать журналы должны не к публике, а к читательской общине («Lesergemeinde»).

Таков тот путь единственно серьезного культурно–политического дела, на который зовут немецкую молодежь Церер и его группа.

Новый путь Церера — очень старый русский путь. Идти им нам, русским, много легче, чем немцам. Подробное развитие этого положения завело бы меня очень далеко. А потому в заключение только намек на то, о чем должна была бы идти дальнейшая речь.

России легче идти по пути Церера, чем Германии, по трем причинам.

Во–первых, потому, что русское религиозное сознание не знает существенной для всей немецкой культуры борьбы католицизма с протестантизмом.

Во–вторых, потому, что путь орденского творчества культуры и жизни есть традиционный путь русской интеллигенции.

И, в–третьих, наконец, потому, что народ и сейчас в России — гораздо более реальная историческая сила, чем «буржуазно–индустриальное» общество западного образца.

Ко всем этим вопросам нам придется еще не раз вернуться.

Третья Россия. Орган пореволюционного синтеза. 345

№ 1. Париж, 1932.

Появление «Третьей России» можно только приветствовать. К счастью, «Третья Россия» по своему содержанию не напоминает «Третьего царства» немецких национал–социалистов. Молодой журнал энергично отмежевывается от всякого фашизма и определенно становится на сторону «неодемократии». Если в журнале есть что от духа фашизма, то это его тон: волевой, страстный, бодрый, иногда не только несущийся, но и заносчивый. Против всего этого ничего иметь нельзя. Люди, вышедшие из революции, не могут, да, пожалуй, и не должны писать иначе.

Позиция журнала, и это отрадно, довольно сложна. Авторы