Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

и голос диктора, резкий и торжественный, раздавался в перерывах между звучавшими маршами! А люди все бежали, со всех концов, из каждого переулка, из каждого дома. И не разобрать уж было: у кого радость, у кого горе — плакали от того и от другого… Мимо Тони пробежала фельдшерица в белом халате, а за нею та девочка, которая принесла весть о победе. Тоня прислонилась к забору, посмотрела на кипевшую у клуба толпу, попыталась вслушаться в голос диктора, но его забивало людское разноголосье, постояла еще недолго и направилась к дому.

Теперь, приходя с работы, Тоня ужинала чем придется, раздевалась и ложилась на кровать. Долго-долго лежала с закрытыми глазами, старалась представить, как все теперь будет, как приедет ее Коля, как войдет в избу и… — может быть, разорвется ее сердце от счастья. Радовалась тому, что женщины, казнившие ее, без вины виноватую, своим презрением и недоверием, вроде бы забыли о ней, не попрекали, не срывали на ней зло, как нередко бывало, — отступились, одним словом.

Проходили дни, недели, отовсюду неслись слухи: у тех сын вернулся, у этой — муж, а эта в госпиталь к своему собирается… Только Коли все не было. Сердце Тони день ото дня все больше наливалось тяжестью и болью от тревоги, от ожидания и отчаяния — они не только тяжелили сердце, они туманили, ослабляли дух, как тогда, когда шла пешком с войны…

Ранним осенним утром Тоня встрепенулась, соскочила с кровати и босиком ринулась в сени, распахнула настежь двери и замерла. С неба, низкого, иссиня-черного, сыпались редкие первые снежинки. Дул несильный ветер, откуда-то наносило гарью. Липа в огороде шорохтела поредевшим сухоньким листом.

«Никого! — с сожалением произнесла Тоня и поежилась. — А я так ясно слышала, что кто-то постучал…» Она еще недолго постояла, переступая с ноги на ногу на студеном полу, притворила дверь, не накинув крючка, и побрела в теплую постель.

Сон потерялся. Тоня сколько-то еще полежала, затем взглянула на будильник. Была половина шестого. Она отвернулась к стене, натянула на уши одеяло, закрыла глаза, притихла. Немного времени спустя она снова еще отчетливей услышала стук, вроде нетерпеливый, настойчивый и в то же время осторожный. Тоне хотелось опять соскочить и побежать к дверям, в ней боролись испуг и радость, но страшно было снова обмануться, и она сдержала себя. Сделалось ей немного жутко. Мать умерла. Володенька неизвестно где живет-скитается. Тоня жила одна и все время побаивалась этого одиночества.

Еще издали, стоя на подножке вагона, Николай приметил неподалеку от вокзала грузовую машину, на которую грузили посылки, ящики, мешки. Поезд еще только лязгнул тормозами, замедлил ход, не успел еще остановиться, а Николай уже спрыгнул с подножки, пробежал немного, остановился, всматриваясь в темную железнодорожную насыпь после яркого света от фонаря, закинул за плечо вещмешок и направился к машине. Шофер в мазутной телогрейке, в солдатской шапке без звездочки встретил Николая приветливой улыбкой, поинтересовался, куда служивый путь держит, и кивнул на место рядом с собой в кабине. Уселись, закурили. Вдыхая затяжку, шофер включил газ и, зажав цигарку в зубах, положил руки на руль.

— Домой?

— Да как сказать…

— Ну, все равно хорошо! Все равно с приездом!

Они ехали по пустынной в этот ранний час дороге. Николай спросил у водителя, не знает ли он Тоню? Тот оказался не местный, высадил попутчика на углу переулка, выходившего к нужному дому, пожелал добра-здоровья, крепко пожав Николаю руку, и поехал дальше. Николай постоял, посмотрел вслед машине, потом в сторону знакомого по описанию дома. Сердце радостно и томительно заныло. Он еще раз затянулся цигаркой, кинул ее и зашагал по середине дороги. Чем ближе подходил он к Тониному дому, тем шаги его делались медленней, неуверенней, внутри все сжалось, напряглось. Николай сел на завалинку, посидел недолго, прислушался к занавешенному окну.

«Вот я и дома! — мысленно внушил он себе. — Здесь моя Тоня! Совсем рядом! Спит и не знает, что я тут сижу, под окном… — от этого сразу сделалось тепло на душе. — А может?.. Может, подождала, подождала да и… А то и вовсе не ждала. Встретились… Расстались… А в письме все можно написать — бумага стерпит…» Он резко поднялся, сердито закурил, в два шага очутился перед дверью, стукнул, подождал. Заслышав шаги, отпрянул в сторону, замер.

Когда Тоня, постояв у распахнутой двери, притворила ее и вернулась в избу, у Николая отлегло от сердца. Он еще сколько-то посидел на завалинке, оглядывая незнакомые, но обыкновенные российские дома, на огороды посмотрел, на окрестности села и снова постучал, уже весело, выбивая дробь, как на барабане, затем с отчаянностью распахнул дверь, скинул в кухне вещмешок, огляделся и, помедлив, вошел в комнату.

— И чего же это ты спишь? Я ведь приехал! — не столько услышала, сколько почувствовала Тоня, рванула с себя одеяло, села, растерянная, уставившись широко раскрытыми глазами на стоявшего у кровати человека. Зажмурилась, потерла виски, потрясла головой, будто прогоняя сновидение, снова раскрыла глаза и крикнула:

— Господи! Коля! Коленька! Наконец-то! А я ждала, ждала… Все ждала, ждала…

Николай подхватил Тоню на руки, теплую и все такую же худенькую, сел на край кровати и утопил ее голову в распахнутой шинели, на своей груди, да так и сидел, все крепче стискивая ее, не давая ей шелохнуться. Тоня чувствовала, как в щеку ей впивается что-то острое, ей было неловко и больно, но она терпела, не шевелилась и близко-близко слышала четкие удары сильного сердца. Потом Николай ходил по комнате, будто знакомился со своим новым жильем, примеривался, запоминал, где тут что, и с удовольствием отмечал про себя, как тут все к месту, как все просто и уютно. Перескакивая с одного на другое, он рассказывал, как в часть свою тогда добрался, как воевал, где победу встретил, как о ней, о Тоне, тосковал. Перебивал сам себя, принимался расспрашивать Тоню, как она тут, разглядывал ее, ласкал.

Тоня тоже рассматривала Николая. Был он ладный, крепкий, с орденом на груди, любимый и немного чужой. Это отчего-то пугало Тоню, настораживало, и, встретившись с его взглядом, она смущенно опускала голову. Вот он опять неожиданно поднялся, сел к столу, закурил и, щурясь от дыма, полуприкрытыми глазами стал пристально разглядывать Тоню, сидевшую на кровати, словно что-то выискивал в ней или не узнавал… Она перехватила его взгляд — и непонятный страх подкатил к сердцу, застучало в висках. Она соскочила с кровати и принялась суетливо одеваться. Пока Тоня собирала на стол, хлопотала, Николай опять ходил по комнате взад и