Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Заругалась Настаська, зашумела на ребятишек, постращала веревкой, которой таскала на ферму вязанки дров. Отступились ребятишки, разошлись. Кошка не сразу решилась спрыгивать, но, видать, совсем застыла и, коротко мявкнув, пробежала вниз по гладкому стволу, присела в снегу. Настаська рывком схватила кошку, затолкала под телогрейку, прижала, чтоб не билась, не царапалась.

День зимний короток, не успеет как следует развиднеться, как сумерки занимаются.

Настаська истопила печь, дорогу разгребла, воды наносила, поела, кошку покормила и залезла на печь. Полежала недолго, подремала и снова за дело. В курятнике вычистила, лампу заправила, пол подтерла и, усевшись на табуретку, спиной к шестку, стала упочинивать стеженые ватные рукавицы. Огонь в лампе потрескивает, потому что вместо керосину залита солярка, на коленях у Настаськи мостилась Рыжуха, та самая, которую она утром отбила у парнишек, — затравленная, худющая, с затекшим глазом.

Покончив с делом, Настаська зевнула, ссадила с колен кошку, сунула в горячий печурок латаные рукавицы, пристроила на шесток к заслонке подшитые валенки, убрала иголки, нитки в плетеную коробейку и, прислушавшись, как воет метель за окном, бренчит стеклом в раме, собралась ложиться спать. Постель от печи нагрета, и до утра будет тепло. А утром как-нито откроет дверь и станет разгребать снег — опять, поди-ка, по крышу занесло! Может, к утру метель и кончится? Настаська присела на сундук, сняла чулки, снова прислушалась… И вдруг почудилось ей, будто бормочет кто под окном, стонет. Напрягла слух — кто-то есть!

Воров Настаська не боялась, считала, что красть у нее нечего. Насильников тоже не встречала. Ни лицом, ни телом, как ей казалось, она не удалась, насильники же идут на риск из-за красивых.

Настаська дунула на огонь в лампе и приникла лицом к стеклу, но оно толсто обмерзло. Тогда она распахнула дверь и крикнула сорванным голосом:

— Кто тут?

— Тетенька, пусти!

— Да кто тут есть-то?

— Солдаты мы. Сбились с дороги… Пусти, тетенька!.. Погибаем!..

Настаська постояла в темноте, подумала, нашарила на круглом эмалированном абажуре над лампой коробок со спичками, чиркнула, засветила фонарь, накинула на плечи шубенку Сандры, шагнула из сенок в ограду и вытащила задвижку.

В суметах возле изгороди барахтались двое.

— Ступайте в избу!

— Да он уж и идти не может!..

— Тащи! Надюзгались дак…

Настаська стянула с молоденького пьяного солдатика настывшие сапоги. Второй солдат был высокий, здоровый, годами старше, держался на ногах.

Он уселся на сундук, с кряхтеньем стягивал сапоги, разматывал портянки, головой крутил и все старался объяснить хозяйке, что ходили они к пасечнику в гости — другу он свояком оказался… В тепле от медовухи рассолодели, а тот, дурак сивый, отпустил их на ночь глядя. Солдат еще посидел, покачался на сундуке, боролся с усталостью и сном, спросил, как хозяйку зовут, извинялся, а потом отодвинул сонного вояку к стене, вытянулся рядом и тут же уснул.

Солдаты спали на неширокой Настаськиной кровати. Настаська стащила с печи теплую подстилку, укутала солдатам ноги, а сама принялась растапливать железную печку, развешивать одежду и пристраивать обувь незваных гостей, чтобы высушить. Управившись с делами, посидела на печи, поглядела на сонных вояк и прилегла.

Сон пропал, да и некогда уж спать — через час-другой идти на ферму.

Когда забрезжил рассвет, Настаська растолкала разоспавшихся солдат, выслушивая благодарности, выпроводила их за ограду и, сказав на прощанье: «Ступайте с Богом!», — вернулась в избу. Оделась, попила чаю, заглянула в печку — не оставалось ли головешки, щелкнула стареньким замком на двери в сенках и, угадывая переметенную дорогу, побрела на ферму.

Днем к ней забегала бригадирша, к вечеру Шура-Мишиха на смену пришла. Ни та, ни другая о солдатах ничего не говорили, значит, не знали.

На исходе лета, темным августовским вечером к Настаське опять постучали.

— Не узнаешь? — шагнул в избу, наклонившись под притолокой, здоровый черноволосый мужик. Глаза блестят, зубы белые тоже блестят. В руке фуражка, в другой полевая сумка. Стоит, улыбается, Настаську рассматривает. — Вот, живой-здоровый!.. И товарищ живой и здоровый! Просил привет передать… — Настаська растерянно застыла средь избушки и чувствовала, как заливает жар ее лицо.

— Чего пришел-то? — спросила она наконец с напускной сердитостью.

— Пришел попроведать тебя, повидаться и спасибо сказать… Смелая ты и добрая!.. Спасибо тебе огромное!

— Ну вот еще… — смешалась Настаська. — Садись, раз пришел. Чего стоять-то? В ногах правды нет. — Оглядела гостя, с улыбкой головой покачала: — Вроде как еще больше стал!.. А я уж подумала — опять с дороги сбился!..

— Вроде того…

— Дак теперь не застынешь и на воле. Разве что комары начистят!

Гость положил на сундук сумку, повесил фуражку на гвоздь, но она тут же упала, и он сунул ее на печь с краю, пригладил вьющиеся волосы и сел на сундук.

— Хороши мы тогда были, ничего не скажешь! А ты знаешь… — Гость пересел к столу на табуретку, встретился с Настаськой взглядом. — Ты знаешь… мы тебя не раз потом вспоминали, говорили о тебе… — он смущался, не знал, как сказать Настаське о главном, зачем пришел сюда опять, в такую даль. — Ребята смеются, не верят, чтоб девка пустила ночевать пьяных.

Щеки у Настаськи зарумянились, глаза настороженно-внимательными, быстрыми сделались. Она опять растопляла печку, наливала в чайник воду, резала хлеб, ставила на стол стаканы, сахар, молоко в пол-литровой банке и то и дело забирала гребенкой волосы, хотя они и не растрепаны были.

— Тебя хоть как зовут-то?

— Алексеем.

— Хорошее имя, старинное… Мое тоже старинное, говорят… Забыл, наверное? — чуть заметно усмехнулась Настаська.

— Ну, зачем забыл?

— Да какая беда, если и забыл? — пожала она плечами.

— Да не забыл я! — поспешно заверил Настаську солдат. — И никогда не забуду! Настасенька!

— Ишь ты! — удивилась Настаська, а у самой от радости сердце дрогнуло. «Настасенька!» — про себя повторила она — так ее никто не называл.

— Ты чего не замужем, такая пригожая?

— А которое твое дело? — Получилось это у Настаськи грубовато, она спохватилась, с виноватой улыбкой взглянула на гостя. — Пей вот чай, чем богата…

— Значит, не замужем! Это куда же парни-то смотрят? — весело, с нескрываемой радостью сказал Алексей. — Я скоро отслужу, домой поеду… Хотя не совсем домой — родина моя Псковщина, — Алексей погрустнел. — В войну эвакуировались в Костромскую область, там и застряли… — Прервался, задумался, затем поймал ее взгляд и решился, выпалил свою желанную просьбу: — Поедем со мной, Настасенька?.. В Костромскую область…

— С ума ты сошел! Кто там меня ждет?.. Или