Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ждут!.. Я серьезно. Я хоть и выпивший тогда был, а тебя разглядел. И давно бы уж к тебе в гости нагрянул, да все лето на учениях. А теперь уж скоро и по домам! Поедем, Настя? — Посмотрел на нее пристально, потупился: — А девки не перевелись, девок мною, да по сердцу пришлась ты. И жизнь мне, можно сказать, спасла — такое не забывается. Или не знаешь? Поедем, Настя…

— Уходи-ка, парень, подобру-поздорову, пока полено не взяла!..

— Ну, зачем полено? Я и так уйду, — Алексей нахмурил брови. — Насильно мил не будешь… Так вроде говорят… — невесело, с прищуром посмотрел на Настаську Алексей. — Ну, ладно. — Встал, поправил гимнастерку, взял фуражку, сумку, положил руку на скобу. — Прощай, раз так, — вздохнул, в пол потупился. — Не судьба, видно. Прощай! — протянул ей руку.

Настаська вытерла ладонь о фартук, робко подала руку. Алексей задержал ее в своей. Настаська попыталась высвободиться и горестно сказала:

— Не обессудь ты меня, Алексей!.. — Она отвернулась. — Ни к чему все это… Не береди мне душу…

Алексей продолжал стоять на месте, ничего не говорил, только смотрел на нее пристально.

— Да ступай же ты! — взмолилась Настаська, готовая расплакаться и убежать, скрыться куда-нибудь.

— А поцеловать я тебя все-таки поцелую! — твердо сказал Алексей и, смело прижав Настаську к себе, приник губами к ее губам.

…Рано утром, опять рано утром, когда звезды еще не сошли с неба, Настаська провожала гостя.

Он стоял у порога, держал в руке сумку, фуражку, смущенно приглаживал раскосмаченные волосы и прощально оглядывал жилье.

Настаська закинула сбитую постель и, скрывшись за занавеской, торопливо натягивала чулки, юбку, застегнула голубенькую кофточку и потерянно улыбалась, чувствуя в себе радость смутную и незнакомую.

— Настасенька! — окликнул Алексей.

Настаська появилась из-за пестрой занавески и стала, опустив руки, виноватая, покорная, с виду спокойная.

— Вот и я… — закусив губу, проглотила вздох. — Может, и ребенок будет… — Настаська приблизила к лицу Алексея свое лицо, коротко и благодарно поцеловала его и ласково, но решительно повернула к двери: — Теперь ступай! Ступай, ступай!

Алексей нагнулся под притолокой и послушно шагнул в сенки, оглянулся на Настаську, окаменело стоявшую посреди маленькой избушки, увидел мертвенную бледность на ее лице. Ему захотелось ринуться к ней, растормошить, зацеловать, утешить, но, встретившись с ее решительным взглядом, понял, почувствовал: в ней свершается что-то такое, чему нельзя мешать…

— Я обязательно увезу тебя, Настасенька! Обязательно… В Костромскую область или тут, с тобой останусь! — взволнованно сказал Алексей и решительно надел фуражку.

Настаська вышла за ограду и долго смотрела в ту сторону, куда ушел Алексей.

Спустя неделю, когда Настаська, поскрипывая коромыслом, несла воду и подходила уже к дому, ее догнала девчонка школьной сторожихи и отдала письмо без марки, с треугольным штемпелем…

«Милая моя Настасенька!

Все эти дни я только и думаю о тебе, дорогая моя. До встречи с тобой уж было твердо решил: съезжу после армии домой, с матерью, с братьями повидаюсь и двину куда-нибудь на стройку, потому что не тянет меня в эти места, где дома с крышами из дранки, где все не так, как на Псковщине, на родине моей… Когда отец погиб, нас у матери трое осталось — не больно разбежишься, чтоб обратно в родные края подаваться да все заново начинать. А теперь уж… брат один женился, другой в институте… Я тогда тебе не рассказал, как „под старость“ в армии оказался. До этого работал бульдозеристом и все меня „придерживали“, долго не призывали. А указ вышел — и все!

Ну, я не жалею, надо и надо. Теперь к концу уж служба моя подходит, полтора месяца осталось.

Встреча с тобой, дорогая моя Настя, все изменила. Думаю, переживаю, планы строю. На посту стою — думаю, спать ложусь — думаю. Представляю, как ты сидишь, вяжешь чего-нибудь, или читаешь книжку, или шьешь, в избушке тепло, хорошо, пахнет хлебом, лежим угаром из печи наносит… И ругай не ругай, так захотелось к тебе, что никакого спасу нет… — Настаська, прочитав это место, покраснела, вокруг огляделась. — Или представляю, как ты идешь по раскисшей дороге на ферму и маячит, прыгает перед тобой желтое пятнышко от фонаря. Все спят, а тебе котлы с варевом ворочать, стойла чистить, воду таскать, дрова… и я ничем тебе помочь не могу, заменить тебя возможности не имею.

Я до сих пор помню, как ты все руки свои прятала, будто винилась передо мной… Настя, Настя!.. Да если ты хочешь знать, такими руками гордиться надо! На таких, как ты, как моя мать-страдалица, — мир держится! А ты стесняешься!..

Продолжаю писать письмо на другой день. Вчера ребята обступили, спрашивают, кому пишу, заглядывают. Не хочу, чтобы они потешались. Не таюсь я, могу говорить о тебе открыто и сколько угодно, но терпеть не могу ухмылки да всякие намеки.

Что-то не то я пишу. Плевать мне, кто чего скажет! Я просто очень полюбил тебя и хочу любить всю жизнь!.. Ты только мне верь, жди меня. Я уж и матери написал.

Будь здорова! Не сомневайся ни в чем. И напиши мне письмо. Я тоже буду писать.

Целую тебя крепко-крепко!

Твой Алексей».

Сколько тревожной радости пережила Настаська, читая и перечитывая письмо.

А на днях зашла к Настаське Шура-Мишиха. Звякнула в сенках пустым ведром, проворно шагнула через высокий порог и остановилась:

— Дома ли, че ли, Настась? — заглянула за печку. — Квашонку творишь?

Настаська разогнулась, накрыла холщовой тряпицей долбленую аккуратную квашонку, повернулась на голос:

— А-а, Шура! Проходи, садись, я только руки сполосну, — и направилась к умывальнику, затем вытерла руки пестрой тряпкой, провела ладонью по лицу, стирая мучную пыль. — Садись-садись. — Развязала платок, стряхнула, снова повязалась. — Я хлеба свежего захотела, горячего, с холодным молоком.

— Уж не прихоти ли? — весело пошутила Шура-Мишиха.

Настаську обожгло этим случайно брошенным намеком, она поспешно скрылась за занавеской, замерла.

— Я письмо тебе принесла. Слышь? Где ты там застряла?

— Письмо?! — переспросила Настаська, выйдя к Шуре-Мишихе, а в груди у самой так и екнуло: «От Алексея!» — Какое письмо? — притворно удивилась она. — Кто мне его написал? — пожала плечами. — От дяди Егора не так давно было. Разве случилось чего? — рассуждала Настаська вслух, села на табуретку возле стола, настороженно поглядывая на соседку, но спросила совсем о другом: — Говори толком — пособить надо?

Бабы часто просили Настаську помочь чего или подомовничать, а то денег занять. Она привыкла к этому, в ночь-полночь ехала, куда велели, помогала, выручала как могла, а теперь торопливо обдумывала: как быть, если письмо от