Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

летом ребятишек так и гимзит… Я на жизнь свою не жалуюсь, только старости одинокой боюсь… — Настаська допила из рюмки водку, утерлась рукою и встретилась с прищуренным взглядом брата. — Осуждаешь?.. А ты не суди меня шибко-то! Не суди… Мужиков не стало, ребята выросли, поразъехались — неохота молодым в земле копаться… Но ведь и в городе не все на чистой работе. У меня вот, как говорится, ни кола, ни двора, изба с вашу кухню, курицы да кошки — все хозяйство. Стало быть, по Еремке шапка! И ничего. Правда, иной раз находит блажь: зачем живу? Душа уж будто тиной зарастает, как старый пруд за поскотиной. — Настаська долгую минуту смотрела на брата. — Как уж шибко тошно сделается, уйду куда, упаду в траву, перемогу смутность — и опять человек, опять работа до седьмого пота… переболит, перекипит, и все… — Настаська не привыкла откровенничать, одернула себя и как бы спохватилась: — Ох, карточки-то не показала! — Она вышла в прихожую. Карточки вместе с письмом от Алексея лежали во внутреннем кармане жакетки. Настаська поискала выключатель, не нашла, приоткрыла дверь в кухню, чтоб в потемках в чужой карман не залезть, достала пакет и направилась было в кухню, но остановилась, развернула бумагу, раздумала брать письмо, сунула обратно, а фотографии взяла.

— Квартира-то большая, — не то спросила, не то сама так решила Настаська, — стены гладенькие, мох из пазов не торчит… — села на место, положила карточки перед братом. — Про всех не расскажешь, сам гляди, — но не утерпела, встала за спиной Николая: — Узнаешь ли кого?

Николай рассматривал снимки то улыбаясь, то хмуря брови.

— Это мама. А это мы с тобой, — поясняла Настаська. — А вот отец. И это тоже он. — Иногда Настаська просила, чтоб Николай сам узнал, и замирала с улыбкой. Николай пожимал плечами, и тогда она с радостью сообщала: — Да это же дядя Егор, молодой! Вот Сандра, тетя Шура-Мишиха с Сандрой — на кладбище у наших родителей…

Николай еще раз прошелся глазами по фотографиям и вернул сестре. Настаська завернула их и отложила в сторону.

— Коля, ты меня не обессудь. Я бы еще рюмочку выпила — так мне радостно, что мы с тобой свиделись… Я и не мечтала уж… Конечно, если бы надумал когда в деревню приехать — каждый бы указал на мой дворец, к воротам бы привел… А коснись-ка в вашем городе кого найти? Народу тыщи, да все в движении…

— В городе найти можно, — отозвался Николай, взял сигарету, размял в пальцах, — есть специальные конторы — справочное бюро, — недовольно, даже как бы с вызовом пояснил он, чиркнул спичкой, закурил, отмахнул дым, — сделаешь запрос — и пожалуйста!.. Одним словом, при желании все можно… почти все… Только жить все стали как-то… то работа, то неохота… — все причины… А ведь, если откровенно: и ты, не дожидаясь особого приглашения, не раз уж могла бы приехать… нас и осталось-то, ты да я, да мы с тобой… Ну, еще дядя Егор. Я и к дяде Егору собраться не могу. Один раз был, перед армией, с товарищем ездили. Намерзлись в дороге, а потом сидели на печке, — рассмеялся Николай, головой покрутил, — мурлыкали от удовольствия, пока тетка самовар кипятила да на стол собирала. Дядя Егор обрадовался, бочонок пива с полатей достал, кума пригласил… Потом помогали дяде Егору по хозяйству: пилили дрова, кололи стылые березовые чурки — аж топор звенел. Разгребали дорогу, вывозили на санях навоз в огород, носили студеное сено в хлев корове… А вечером, когда все уснули, я еще долго сидел у окна, глядел на синий снег, на синее небо с луной. В деревне тогда было вроде даже дико как-то от тишины да от снега…

Вспоминаю часто, а чтоб жить в деревне?.. Я уж привык к городу: вода, ванная, печи топить не надо… Здесь техникум закончил, здесь работать оставили, квартиру дали. Специальность имею — инженерно-технический персонал! — он со значением посмотрел на сестру. Она потрясла головой, мол, понимаю. — Оклад хороший, премии почти каждый месяц — на житье хватает… Люба у родителей одна дочь, к нужде непривычная… — Смолк Николай, задумался, поддел вилкой капусту, но есть не стал, положил вилку, отодвинул тарелку. — Будь они попроще, — глядя на дверь, тихо сказал он, — так со Светланкой и заботы не было бы… Н-ну, хватит об этом! — прервал он сам себя и через паузу заговорил о другом: — Может, вместе махнем к дяде Егору? — оживился Николай, и мысль его заработала, забилась, он опять поерошил волосы, видно, привычка такая, и сказал: — Ну, это потом решим, а пока давай еще по одной!

Выпили, закусили.

— Лучше бы весной, конечно, осенью все-таки не то…

— Весной тоже хорошо, — поддержала разговор Настаська. — Я люблю, когда тают снега, а разбитый лед на реке сдвинется и зашумит, льдины дыбиться друг на друга начнут, а потом с грохотом рассыплются… Бурлит, бушует половодье! Нравится, как шумит под ветром весенний, забуревший лес, а все вокруг в сыром тумане… На полях местами уж земля зачернеет… До чего же хорошо веснами земля пахнет! — зажмурилась при воспоминании об этом Настаська. — Разлив речки раздолен, издали синь просверкивает на солнце! А дома слепнется в эту пору. Приду с улицы, как в подземелье темное, и тут сразу же потянет опять на волю. А там… — Настаська разговорилась, разошлась. — С опушек и проталин доносится тетеревиное бульканье… Я, когда время выберется, выйду за деревню, притаюсь, как заяц, под елкой, и слушаю, насторожусь вся — где первый глухарь затокует… А то в огород выйду, на горушку. Смотреть просторно!.. А там и скворцы прилетят… Майские жуки залетают…

— У нас многие на охоту ездят. А я не приучен и жалею об этом, — признался Николай. — Съездят на выходной — разговоров на неделю! Вот и ты… глухарей ходить слушать… — Настаське показалось, что брат ей вроде бы и завидует. — Не боишься в лесу-то?

— А кого бояться? — беспечно отозвалась Настаська. — Волков нет. Лосей много водится, но свирепые они только во время гона. А так корова и корова. Как-то ходила по грибы, устала, думаю, отдохну и домой направлюсь. Загляделась: березник да осинник еще листом шумят, красивые, елки шишками увешаны. Вдруг кто-то тронул легонько по голове! Оглянулась — лосенок! Взяла прут, замахала. В лесу что летом, что весной — красота одна!

Настаська рассказывала обо всем этом так, что Николаю почудилось, будто и от нее самой ветерком наносит, весенним, освежающим. Он удивленно посмотрел на сестру. Настаська