Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

хотела бы забыть, когда даже от воспоминаний хочется куда-нибудь уйти, может, в неведомые края и дали, к травам росным, к цветущим черемухам или к тихим и вольным заводям — так, наверное, манит вернуться в детство. Но мне мало пришлось познать, почувствовать в детстве все это, я — дите городское, в деревне была случайно, наездом. В этом смысле в моем детстве получилась пустота, которую всю жизнь ощущаю и которую постоянно как бы восполняю: при возможности отправляюсь в лес или к реке, даже в городе выбираю травянистые тропинки, если можно свернуть с асфальта, ну и, конечно же, чтением книг, особенно поэзии, некрасовской, есенинской, рубцовской, пронзительно воспевающей русскую природу. Но если уж говорить о поэтах, то больше других люблю Блока.

Детство у меня было не очень счастливое: моя мама умерла от тяжелой, врожденной, болезни, когда мне было одиннадцать лет, папу не помню. Я подолгу жила у бабушки — старшей маминой сестры, позже она меня наставляла на путь истины, была она добрая и справедливая, верующая, но не фанатично, мудрая и чуткая, неустанная труженица и светлый человек.

После школы были годы студенчества. Эта пора для меня совершенно особенная, не говорю уж о том, что неповторимая, — ведь ничего в жизни человека не бывает дважды, подобное случается, а дважды — нет. Студенческая пора — самое счастливое время, самая яркая пора в юности, яркая и стремительная, когда как бы ветер в спину! Для меня лично именно такой была жизнь, когда я училась в институте.

Я закончила филфак и на всю жизнь полюбила литературу, много читала и читаю, читаю быстро, и это меня выручает, и чем дальше, тем больше, потому что в жизни чем дальше, тем больше не хватает времени. Литературу, осмелюсь сказать, знаю, а уж поэзию, а уж Блока!..

После окончания института преподавала в школе, затем в техникуме, потом опять в школе.

После второго курса института мы небольшой компанией поехали на Сахалин. Объехали его почти весь. Путешествие это незабываемо! Один Тихий океан чего стоит! Именно с тех пор мир для меня сделался шире, просторней, интересней. Там я увидела жизнь и быт охотников и оленеводов, там встретила удивительную женщину, тетю Катю. Она подолгу жила в тайге, шалаш у нее там был построен. Возьмет, бывало, тетя Катя с собою собак и отправится на медведя! Одна! Я смотрела на нее, восхищаясь ее силой и сноровкой, отважностью и выносливостью. Подобных ей ни до, ни после не встречала. И вот смотрела я на нее и думала: у нее ведь тоже одна-единственная жизнь, и хотя она, тетя Катя, крепкая, сильная, правда курящая, — но это ли недостаток в современном обществе, когда половина, если не больше, девиц и женщин курят! — однако и она не два века будет жить. А как же с личной жизнью обстоят у нее дела? Ведь женщине предназначено быть любимой, женой, матерью, бабушкой?.. Я мысленно попыталась нарядить ее в платье, в туфли, даже прическу придумала (она была коротко, «под горшок» стрижена) — ничего у меня не вышло, зато до завидного ладно на ней сидела повседневная таежная одежда. Что собою представляет ее оседлое, постоянное жилище на берегу океана — я не знаю, не видела. Зато как ей на берегу Великого океана все было родственно близко!

Тогда меня поразила еще тундра: бескрайняя, солнечная, а в лунную ночь до жути прекрасная! Давным-давно умершие высокие деревья, черные, без листвы, со зловеще торчащими сучьями — стояли огромными плантациями… Тьма-тьмущая ягоды, и от той ягоды все сизо-голубое — она и называется голубикой. И еще было все время такое ощущение, что вот-вот подымется из-за кочек медведь! Их там было в то время много.

И опять мысль: и тундра, и тайга, и океан — не хватает взгляда обозреть все это, а женщина, тетя Катя — здесь свой человек и хозяйка.

Удивил там меня и сухощавый, высокий, веселого нрава мужчина лет сорока двух — сорока пяти. Живет там с женой уже лет двадцать, занимается охотой. Убил тридцать три медведя! Не одичал. Очень развит, большого природного ума, трудолюбив. Мы у него гостили неделю. В устье речки, впадающей в реку Поронай, их дом, один-единственный, и никого вокруг!..

А рыбы в реке! Горбушу или кету можно зачерпнуть с берега сачком. Вода от рыбы просто кипела, и зрелище это казалось невероятным! До этого я и тайменя-то в глаза не видела, знала щуку, карпа, окуня — и все. А сопки, помню, сплошь в стройных, громадных елях, а из сопок текут светлые мелкие речушки.

Несколько дней мы тогда провели в бухте Забвения. В одном месте прибоем выбрасывало на берег много темного янтаря, и мы собирали его. Интересно так было: идешь и вдруг увидишь — в водорослях блеснет в песке, засверкает солнечно-коричневым насквозь…

Все это запомнилось мне на всю жизнь!

Другим летом, уже перед началом учебного года, мы опять-таки небольшой компанией побывали на Ямале. От Москвы до Лабытнанги ехали поездом более двух суток. Первый день прошел как обычно в дороге: пели песни, читали стихи, вспоминали о разном, мечтали, а потом, вытянувшись на плацкартных полках, дремали.

К вечеру стал накрапывать дождь, к ночи разошелся, и мы приуныли: вдруг с погодой не повезет. Но, сказав себе, что утро вечера мудренее, под шорох дождя по вагонной крыше, под перестук колес уснули.

Утром проснулись от ослепительно-яркого солнца, бьющего в окно! Мимо проплывали ягельные поляны, похожие на свежевспаханное, рыхлое, темно-серое поле. За ним пошел кедрач, густой, свежо отливающий темной хвоей… Не успели наглядеться, как вдруг сделалось светлее, будто небо приподнялось, земля сплошь залита багрянцем кроваво-красных карликовых березок, вдали то в одном, то в другом месте обозначились каменные останцы, будто высветились в знойном зареве, в природе все притихло, а поезд начал убыстрять бег, как бы спасаясь от разгорающегося буйства осенней северной тайги…

А потом тонюсеньким, трепетным кружевцем, повисшем в воздухе, обозначился Уральский хребет. Издали он напоминал окаменелое животное, громадное, мирное, усталое… В том месте, где был пробит открытый тоннель и проходила железная дорога, черный камень на срезе сверкал прожилками слюды, на вершинах лежали вечные снега… к вековой каменной глыбе можно было прикоснуться…

Мы видели водораздел, побывали на захоронениях богатых хантов и посетили хантыйское кладбище. Здесь все необычно: высокие могильные холмы, затянутые дерном и мохом, не уходили в землю, в вечную мерзлоту, умершие покоились в деревянных рубленых склепах; на одних, где покоились в вечном сне женщины, лежали