Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

было не оставила сиротой, когда поняла, что у нас может появиться на свет второе дитя, которое при наших с мужем взаимоотношениях не познает счастливого, радостного детства, что будет оно дитя нежеланное…

И пошла в больницу. Оперировал меня молодой врач, дежуривший в ту ночь, как оказалось — шестикурсник мединститута и… мой бывший ученик!.. Надо ли говорить, какой стыд, какой позор, какую обиду и унижение перенесла я тогда, не говоря уж о нечеловеческих страданиях… Врагу не пожелаю!

Вернулась домой, и первое, что услышала, это возмущенные жалобы мужа на сыночка, что он, сынок, добрался до его, отцовского, сундучка, «разобрал» все снасти, все порастаскал, спутал… А сынок вцепился в меня, в глаза виновато заглядывает и лепечет-оправдывается, что он только поиграл… папиными игрушками — и все испуганно на отца озирался…

Сжалось тогда мое сердце, и я впервые в жизни тяжело переболела потрясением — комплексом душевных переживаний, потому что к этому еще справедливо добавилась вина, грех невольный, что отныне я еще и детоубийца…

Болела тогда больше недели, лежала дома, и сынок был на глазах, не в садике — так хотелось побыть вместе, потом же опять начнется все с начала: садик, работа, домашние дела… Ко мне забегали учительницы — как окажется у которой из подруг «окошко» между уроками, так и прибежит, попроведает, иногда в буфете пельменей, котлет или молока купит, принесет, с сыночком полчасика погуляет на улице, поболтаем, чаю попьем… Многие из них, пожалуй что большинство, жили жизнью, которая ожидала и меня — матерями-одиночками. Я благодарна им была за то, что они не солили мне на рану, не вели душеспасительных разговоров. Может, потому, что успели привыкнуть к своему положению и воспринимали свою жизнь как нормальную. Как бы там ни было — все равно им спасибо! Однако после их ухода я много раз плакала в подушку от того, что было мне очень горестно и больно. Думала над тем, как у всех по-разному складывается жизнь, как часто люди не понимают один другого… Пыталась понять: когда же мой муж успел так «одичать»? Давно ничего не читал, вообще забросил книги, растерял и друзей (рыбаки не в счет), единственно помешался на рыбалке… И тут же вспоминался тот веселый рыбак и охотник, двадцать лет проживший на Сахалине, в самой глуши — и не одичавший.

А сыночек, как звоночек, рос веселый, смышленый, ласковый, играет, бывало, игрушками, особенно машинками и до того иной раз набибикается — охрипнет.

Все тогда обошлось, и вышли мы с сынком на работу: он — в садик, я — в школу. Муж, видимо, почувствовал наш с сыном «союз», для начала повозникал: то неладно, другое нехорошо — «то суп жидок, то жемчуг мелок…» А я «сосчитаю до ста», чтоб не сорваться — не хотела, чтобы сынок слушал, как мы с отцом отношения выясняем, главным образом из-за него и сдерживалась.

Но однажды, когда муж грубо, оскорбительно высказавшись, уехал на рыбалку, я собрала его вещи в один чемодан, одежду в другой… Жду, когда вернется, боюсь передумать, настраиваю себя соответственно… Сыночка увела в садик, на первомайский утренник и попросила учительницу, с которой сдружилась, взять его к себе после утренника, вечером приду за ним.

Выставила я тогда, своего супруга из дома, вместе с имуществом и с уловом. Навсегда. Терпение мое кончилось. Не тихо-мирно, конечно, пошумели все-таки, но и «разбежались», как теперь говорят. Но на этом дело не кончилось, муж мой затеял тяжбу по разделу имущества, вплоть до зеркала. То зеркало меня и доконало. Пошла я тогда в юридическую консультацию, сказала, что произошло, долго и объяснять не пришлось, юристам подобные истории — обычная работа. Уплатила пошлину за вызов представителя, или агента (так у них, кажется, тот человек называется). Он привычно осмотрел наше небогатое имущество, определил стоимость — оно же в основном в этом городе покупалось, местное, так сказать, — и выдал на то официальное заключение. Я разделила сумму пополам, не на троих, а именно пополам, взяла ссуду в школьной кассе взаимопомощи и в присутствии учительницы — моей подруги да соседа по лестничной площадке под расписку отдала ему его долю… Господи! До чего же унизительное это дело, как вспомню…

Позже оформила и официальный отказ от алиментов и, как говорится, без радости была любовь, разлука будет без печали… Может, у кого-то и так, и без печали. А я в недоумении: как быть с тем, что сынок мой растет без отца, хотя тот живой и здоровый?.. Да и самой себя жалко…

Иногда думала: если бы изменил, к другой ушел — может, легче было бы? Хотя едва ли. Первое время как бы утешала сама себя, что не мы первые, не мы последние… Распалась семья… произошла семейная катастрофа — какие, в общем-то, банальные слова. Но как же много за ними стоит!

А в мире все по-прежнему. Снова наступила весна, распустились клейкие листочки, зацвели цветы, птицы вывели птенцов, залетали, запели, солнце светит, кругом люди живут…

«Ничего! Будем и мы с сыночком жить», — решила я тогда для себя.

И действительно, жизнь пошла-покатилась. Иногда мне казалось, что жизнь моя проходит, как в поезде, когда понимаешь, что едешь не в ту сторону, не туда, куда надо, не к тому, кого любишь, не туда, где ждут… И повернуть назад невозможно… Но я знала, что нигде нас не ждут, и спустя время проходило и это и все вставало как бы на свои места.

Сама убедилась: все, что бывает с нами, не проходит бесследно. Я давно не читаю, как бывало, ни Блока, ни Есенина, я даже многое забыла. Но состояние души все-таки во многом остается прежним… под слоем пережитого…

Сынок мой подрос, и я с ним, как давно, в годы моей молодости и студенчества, стала ездить куда глаза глядят, как позволяют средства — тем самым как бы восполняя в его детстве то, чего была лишена я, а тут еще и растет он без отца… Одно лето мы провели на Телецком озере, наверное, на самом красивейшем не только на Алтае, но и в России. В другой раз съездили в Таджикистан — от души наелись фруктов, побывали в знаменитом заповеднике, расположенном в ущелье, насмотрелись на больших, с грубыми панцирями, черепах, похожих на опрокинутые горшки. Когда мы к ним приближались, они агрессивно шипели, вытягивали маленькие головки и приподнимались на лапах; ночами слышали, как выли шакалы, а в вольере просыпалось, шевелилось оленье стадо, вскидывало