Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Плотва кормится, да щука пиратничает… Рыбы тут пропасть, — кивнула она за борт, — доброй только нету… — Она помолчала и глубоко вздохнула: — Плохо быть одинокому да беззащитному… Щиплют, кому не лень, как горох при дороге… Случай однажды вышел; давали ударникам билеты в город, в широкорамный театр кино смотреть, как премию. И мне дали. Получила я тот билет, подержала и в карман положила. Иду домой и думаю: как хорошо в город съездить, картину посмотреть, и людей, и театр этот широкорамный… Вася, поди-ко, каждый день в кино ходит… Не успела я обопнуться, одежду рабочую снять с себя, как Зинка, молодая баба, прибегает и в голос ревет — просит билет отдать. Мужу, видишь ли, дали. А ей тоже охота в этот кинотеатр с ним съездить…

Подумала я недолго, на билет поглядела, на Зинку и отдала.

Обрадовалась Зинка, целует меня, обнимает, тормошит, слова благодарные лепечет. Побежала домой да маленько погодя вернулась.

— Ну, чего еще? — спрашиваю. — Одеть чего дать?

Зинка мнется, от порога не отходит, а потом жалостливо так говорит:

— Фиса, мне ведь в ночь телят пасти, а если ехать, дак не обернуться… Попасла бы… Я после как хочешь тебе за это услужу. А сегодня попаси, ну?.. Ты все равно одна, а мы бы вместе…

Меня как обухом по голове ударили слова эти! Нашла чем попрекнуть. Я готова была в этот момент не знаю что с Зинкой сделать. Она испугалась, поняла, что неладное брякнула, затаилась: ни ревет, ни убегает… Я попила воды и, не глядя на Зинку, пообещала:

— Ладно, — говорю, — попасу… раз одна…

Ночь, как нарочно, ненастная выдалась, темная, ветер порывами налетает, елки вершинами шумят. Жутко так, неуютно кругом. Телята в кучу сбились, головами в середину сошлись. Иной коротко замычит — и опять тихо…

И, веришь-нет, никогда до той поры мне не было так тоскливо да больно, как тогда. Представила, как наши кино смотрят, в тепле, нарядные… И у меня ведь есть чего обуть-одеть. А я вот в тяжелых сапогах… И ноги устали, будто гири к ним подвешены. Дождевик мокрый колом стоит. Снова о Васе вспомнила. И как представила его развеселую жизнь — вовсе до отчаяния дошла. Он ведь мне ответ дал на то письмо, где я пообещала, что все брошу и приеду, — живи, дескать, самостоятельно…

И как я потом переживала — припомнилось, и сколь слез пролила, и как долгое время и на кровать-то спать не ложилась, на полу спала.

От дум таких вовсе невыносимо сделалось. Припала я щекой к гладкой холодной осине да как зареву!.. На весь лес! Сколько голосу было… Хотела до дна горе да кручину выплакать. Да разве слезами поможешь?

От рева моего грудь всю заложило, дрожь по телу пошла, а ноги враз будто не мои сделались… Поревела я тогда, поревела, потом огонь развела, обсушилась.

А на другой день все прибрала в избе, одела плюшевую жакетку, юбку новую, полушалок, оглядела на прощание жилье свое и пошла к Васиным родителям.

— Простите, — говорю, — дорогие, если в чем повинна перед вами.

Матушка заплакала и спрашивает, приподнявшись на постели, — тяжело уж она болела:

— Ты куда это, Анфисушка, собралась? Чего удумала?

— Пойду ложиться на железную дорогу — не могу так больше жить… — поклонилась и ушла.

…Парень какой-то спас. Схватил за воротник и выдернул почти что из-под колес…

Что делать? Куда деваться? Где ни хожу — все о Васе напоминает. Не стерпела, поехала в город. Думаю: съезжу к нему в Мурманск, все разузнаю и тогда уж буду чего-то решать. Походила по городу, походила и раздумала в Мурманск ехать, пришла на пристань, стою, смотрю на воду и уж представляю, как волны меня захлестывают…

Долго ли простояла — не знаю, и тут слышу: «Эй ты! Че тут ходишь, молодая да красивая?! Иди к нам на судно! У нас морячка расчет взяла…»

И сделалась я морячкой. — Прищурив глаза, Анфиса долго смотрела в светлеющую даль. — И плаваю вот… Мамоньке тогда же велела все мои пожитки деревенские прибрать для себя — это чтоб меня воспоминания не беспокоили. И снова свою жизнь с ложки начала. Сказать только легко… А теперь вот дом пособила своим построить. Стоит уж под крышей, правда, еще без опушки, не обшитый, значит. Мне-то на что деньги, когда я все на воде да на воде, и на всем готовом…

Капитан и команда меня уважают, потому как я исполнительная и хорошо себя веду. Кто плохо-то себя ведет — сразу на берег списывают…

Пробовала дружить тут с одним. Почти два года история продолжалась, да все кончилось. У него трое ребят малых было да мать-старуха, да дом недостроенный… Подумала я, подумала: и денежки истрачу, и здоровье вовсе подорву, пока его ребят подыму, а после и не нужна сделаюсь… Видно, не стало у меня веры в людей после Васи… Так и разошлись в разные стороны… может, и к лучшему… Все это, думаю, происходит со мной потому, что Васю забыть не могу.

Прошлой осенью приезжал он, муж-то мой. Не ко мне приезжал — мать попроведать. Мы в порту стояли, на ремонте.

Зять разыскал меня и сказал, чтобы я обязательно пришла — повидаться и поговорить.

Я сначала не хотела идти, а после подумала: да ведь муж же он мне!

Прихожу.

— Здравствуйте, — говорю, — Василий Дмитриевич! — незаметно огляделась, посторонней женщины никакой не увидела — и тут, как гора с плеч, а сердце от волнения вот-вот выскочит!.. Пока здоровалась со свекровью, помешкала возле нее, про самочувствие спросила да про жизнь, немного в себя пришла, успокоилась, и тогда снова к Васе:

— Чего же вы один? — спрашиваю. — Нашего брата везде хватает! Такие есть: не на дерево, на сук полезут… — Обида опять во мне закипела.

Он весь в лице изменился, поднял глаза на меня, поглядел тоскливо и сказал:

— Наверное, много… А я вот один… Как был, так и есть…

— Была же, наверное? — Хотела я сказать, что такая разбитная да ухватистая сестрица, поди-ко, и себе нового спутника жизни урвала, и о братце позаботилась… Ты ее как-никак денежками выручил. Но не сказала я ничего этого при родных, сдержалась, пожалуй, зятя больше пожалела, не Васю…

А он разволновался сильно и прямо сквозь слезы сказал: «Фиса! Выйдем на улицу… поговорить надо… прошу тебя… Выйдем!.. Мне рассказать кое-чего надо…»

Вышли в ограду, я прислонилась к поленнице, жду, что скажет… Он вынул папироску и начал: «Давно, — говорит, — мы