Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Получилось замешательство: такого жители небольшого городка и не знали, чтоб из загса — на кладбище. Толя посерьезнел лицом, нахмурил светленькие брови, сжал прохладную руку невесты выше локтя и повел к машине.

На Лизу кладбище всегда наводило жуть, но она справилась с собой и покорно села в машину. У входа на кладбище Толя помог ей выйти, подал цветы и, взяв Лизу, как маленькую, за руку, повел меж старых лип и берез, меж заросших холмиков с отлинявшими венками на крестах и пирамидках и остановился перед маленьким памятником.

Толя положил к подножию памятника несколько цветов, взятых из свадебного букета, встал на колено перед могилой и какое-то время стоял, опустив голову. Затем поднялся и осипшим от волнения голосом сказал:

— Дорогая бабушка! Я сегодня очень счастливый!.. — подавил подступившие слезы. — Я постараюсь быть… я обещаю тебе, что буду хорошим мужем… и отцом. Как жалко, что тебя нет… Но я никогда тебя не забуду, дорогая моя бабушка! — и чуть попятился, уступая место Лизе.

— Спасибо, бабушка, за Толю! — Лиза покусала губы. — Спасибо… — поклонилась и положила цветы на могилу. — Спи спокойно… — взяла Толю под руку. — Спи спокойно, бабушка… — и нерешительно повела его к выходу.

За столом Лиза почти не сводила глаз со своего Толи. То он виделся ей таким, какой есть, счастливым, смущенным, самым лучшим на свете… То виделся тем, далеким, захудалым, затравленным парнишкой, каким его мысленно себе представляла после Толиного рассказа про свою жизнь, в тот день, когда он попросил ее выйти за него замуж.

Был март.

Отец с матерью, изрядно выпившие по случаю женского праздника, дрались и ругались всю ночь. На полу валялись оборванные с окна шторки, перевернутая вверх ножками табуретка, в кухонном окне было выбито стекло — отчим метил ботинком в мать, да промахнулся. Он почти до утра слонялся по избе, натыкался на стол на кровать, пинал опрокинутую табуретку, требовал у матери вина или денег и все искал топор или нож.

Толя, ни жив, ни мертв, втиснулся между стеной и спинкой кровати и от страха не кричал даже не шевелился. Темные глаза его расширились и не мигая следили за отчимом, с лица почти исчезли веснушки, худенькие ладони прикрывали беззвучно шевелившиеся губы, и все билась и билась синенькая жилка на виске: она всегда билась — он это чувствовал — когда ему бывало больно или страшно. В разбитое окно сильно дуло, и у Толи закоченели ноги, а в животе было пусто и холодно.

Отчим с матерью часто скандалили, ссорились между собой, чаще, чем жили мирно. Толя помнит, как первое время закатывался в плаче от судорог, после, уловив момент, выбегал на улицу в чем был иной раз стучался к соседям, но чаще — в темноте, дрожа от холода и страха, пережидал родительское буйство. Когда все стихало, он залезал в окно, отыскивал кусок хлеба, забирался на печку и, укрывшись с головой, начинал себя жалеть, придумывал себе какую-нибудь смерть. Потом уж видел, как плачет мать у его гроба, как плачет отчим, как все плачут… А мать все плачет (сильнее всех!) и ругает себя, что била его смертным боем — отводила на нем зло и обиду… Толя обливал слезами свой кусок, с тем и засыпал…

Еще ему было очень жалко отца, и он часто думал: как все было бы, будь отец жив? — и снова думал о себе, и у него опять катились слезы, а в голове появлялась боль…

В тот раз он не плакал, не убегал, только очень боялся, чтоб не попались на глаза отчиму нож или топор.

Утром мать ходила по разоренной комнате, хваталась за голову, стонала, мочила под умывальником волосы. Затем перебирала одежду, висевшую на стене, разбирала обутки, осев на корточки перед раскрытым сундуком, рылась в нем и что-то откладывала в сторону, остальное скидывала обратно. Завязав отобранное в узел, она еще что-то поискала, но тут увидела наблюдавшего Толю и принялась с ожесточением его бить, по спине, по голове, таскала за волосы, если удавалось их захватить. Опомнилась, когда почувствовала, что парнишка не вырывается, не увертывается от ударов, отступилась и заревела в голос, громко причитая, что связалась с несчастным кровопивцем… Немного успокоившись, велела ему переодеваться в школьную форму, собирать книжки-тетрадки. Пока Толя собирался, мать болезненно-прищуренными, покрасневшими глазами оглядывала неуютное жилище, сидя на сбитой постели, задумчиво глядела в окно, тяжело качая головой. Когда все было собрано, мать с сыном отправились из дома: сын — в школу, к третьему уроку, мать на станцию — попроситься на автодрезину, доехать до шахтерского поселка, на барахолку.

А через два дня Толя с матерью поехали к бабушке — матери отчима.

Пожилая женщина колола в ограде дрова. Без охоты оторвалась она от дела, без радости встретила гостей. Бросив на шаткую козлину обтрепавшиеся брезентовые рукавицы, одной рукой затолкала под платок седые, с желтым отливом волосы, другой давнула на поясницу, помогая себе распрямиться, потерла ноги у приступка о рогожий куль, привычно нашла в сумрачных сенках скобу, распахнула дверь в избу и оставила ее открытой, указывая дорогу явившимся гостям.

Пока кипел самовар, женщины были в кухне, разговаривали, даже не разговаривали, а свекровь высказывала снохе недовольство, та оправдывалась, что-то обещала.

— Сама видишь, какие у меня достатки, чтобы парня кормить да одевать… Сказали бы спасибо, что нянчилась, связанная по рукам и ногам…

— Он теперь уже помощник, — плакала мать униженно. — Думаешь, легко отрывать от сердца?… Да убьет ведь он нас, паразит! И его и меня уродом сделает… Я, конечно, и себя не хвалю… Вот устроится на работу — с того и запил, что с работы прогнали, за прогулы… Справимся, помогать станем… Может, и тебя к себе возьмем… В твои ли годы с домом да с дровами управляться…

— Молчи уж!.. К себе возьмем!.. — сердито передразнила свекровь сноху. — Помощники нашлись — из чаши ложкой!..

Толя исподлобья смотрел на заплаканную мать, на недовольную бабушку, старался припомнить, когда, где она его нянчила, думал, что и как будет теперь?..

Напившись чаю, мать еще недолго посидела, посматривая то на часы, то на сына, затем встала из-за стола, оделась, повязала платок перед осколком зеркала, торопливо поцеловала Толю в щеку, сунула ему в карман рублевку, поклонилась свекрови, заплакала и быстро пошла мимо окон по вытаявшему тротуару, в сторону станции.

Бабушка, не глядя на внука, будто его и не было, перемыла в большой чашке посуду, убрала в настенный шкафчик, самовар на