Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

не виделись, но все это время тебя помнил, тебя да село только и вспоминал… Все, — говорит, — поля наши перед глазами стоят, особенно те, что выше мельницы, полого к речке спускаются. Помнишь ли, — спрашивает, — шалаш у нас там завсегда стоял? Комар не досаждает, место веселое, возле мельницы, у водослива, хариусы да ельцы всегда хорошо брали. Надеялся, — говорит, — что забудусь, свыкнусь с городской жизнью, да, видать, не по нам она, такая спешная да шумная… Кабы вместе — легче было бы…»

Я молчу, слова не говорю, не упрекаю, не обнадеживаю… А он в глаза заглядывает, узнать, что у меня на уме, хочет: «Я знаю, — говорит, — что серчаешь на меня. Дурак тогда был. Дурак дураком… Теперь все понял и знаю, как жить надо. И уважать, — говорит, — тебя стану еще больше, вот увидишь! И дом бы срубил — из рук у меня ничего не валится, сама знаешь!.. И зажили бы опять, как люди, и не мытарилась бы ты на воде, без сна и без отдыха… Я, де, до сих пор кляну себя, что про умишко свой тогда забыл, людей послушался… Все думают, будто мужики сильные. Черта с два! На работе я сильный, а в жизни не так-то было… Сам не знаю, — говорит, — что со мной делается. И чем дальше, тем хуже… Один раз с работы вместо дома на вокзал ушел… Напился со страшной силой, только легче все одно не стало». А потом допытываться начал: чего бы ему такое сделать, чтоб вину свою передо мной искупить? «Скажи, — говорит, — все исполню! Ни перед чем не постою! Только чтоб опять все ладно у нас с тобой было. Во сне тебя часто вижу… Сколь угодно, — говорит, — ждать стану».

Говорит он так, а сам плачет-плачет, горючими слезами…

И во мне тоже такая борьба происходит — еще немного — и не сдержусь, брошусь ему на грудь… И знаю ведь, что щель, которая получилась меж нами, трудно будет зашить-залатать… А сама так бы и кинулась к нему, обняла и не выпустила бы…

— Уезжай!.. Уезжай, родимый… — только и сказала. Как и что дальше происходило, как дома оказалась — не знаю… А он по сию пору в Мурманске живет. Пишет. Не часто, правда. Квартиру построил. Ждет. И сама я до сих пор ни на кого глядеть не могу, все Вася на уме… А мне ведь уж сорок шестой годок пошел. Нервы вот маленько расшатались… Надо же, думаю, что-то решать, бросать морячить и жить, как люди живут.

…Вокруг в предрассветье было так тихо, что ломило уши, и хотелось, чтоб хоть короткий всплеск либо шорох какой нарушил эту тишь. Анфиса сидела, чуть откинув набок голову, глядела в пространство. На полу перед нею стояли рядышком старенькие полуботинки, а босые ноги поглаживали одна другую попеременке.

Выговорилась Анфиса, смолкла, зажав в горсти подбородок. Я смотрела на нее, дивилась такой большой ее внутренней силе женской и вдруг поняла, что она этого никогда и никому не рассказывала до меня и никогда и никому, может, больше не расскажет… Нахлынуло на нее сегодня, она выговорилась мне, первый и последний раз встреченной…

Анфиса словно спиной почувствовала на себе взгляд, обернулась на рубку. Капитан уже изготовился к отплытию. Она передернула плечами, расправила примявшуюся юбку, туфли обула и побежала на берег — освободить чалку. Поднялась и я. Вернувшись на пароход Анфиса утянула на палубу трап, молча взяла стул, кивнула мне и ушла.

…Когда пароходик причалил к пристани, я сошла на дебаркадер, остановилась в стороне и нашла Анфису глазами.

— До свидания! Счастливо! Все у тебя наладится! Все, говорю, наладится! — громче прокричала я, перекрывая людской говор и шум.

— Ну, ну. До свиданья! — Анфиса перегнулась через борт, взяла чалку и неожиданно громко спросила:

— Может, побываешь там?

— Где?

— Да в Мурманске-то!.. Ну, ладно, ладно!..

Вода под винтом пароходика забурлила, он задрожал, отделился тихо от дебаркадера и, медленно развернувшись, пошел на заправку.

Был день

Дежурная сказала мне, что абонент не отвечает. Я попросила ее повторить заказ, отошла от барьера со множеством окошечек, села на стул возле огромного окна, задернутого темно-серыми с малиновыми искорками шторами.

Более часа сижу я на переговорном пункте, жду разговора со Свердловском и не могу дождаться. Слышу, как шорохтит по стеклу снежная колючая крупа. От порывов ветра пошевеливаются шторы, чувствую, как холодит спину. Но не ухожу, а лишь плотнее прижимаюсь к спинке стула и все напряженней прислушиваюсь к голосу в динамике.

Дверь в переговорный зал ходит взад-вперед, как говорят, на пяте стоит. Люди заходят и уходят. Они разные, молодые и старые, веселые и озабоченные. В который раз появляется невысокий подвижный человек с большим портфелем. Шляпа сдвинута на затылок, шарф в крупную клетку разметался поверх расстегнутого пальто. Он потолкался уже возле каждого окошечка, что-то доказывал, просил и, не дослушав дежурную, забегал в кабину, схватив с рычага трубку, сжимая ее так, будто грозился: «Давай Верещагино или раздавлю». И кричал: «Але! Але! Верещагино? Облпотребсоюз? Когда будут машины? Когда будут, спрашиваю!»

Вот в зал вошла бабушка с внучкой годиков трех-четырех. Они сели к столу напротив меня, и пока пожилая женщина снимала с девчушки капюшон, приглаживала волосики, расстегивала курточку, все поучала ее, как и что она должна сказать маме и папе, когда их пригласят в кабину.

Девочка слово в слово повторила за бабушкой и, отложив песочник, пододвинула к себе оставленную кем-то газету, взяла ручку, макнула в чернила и стала рисовать. Перо спотыкалось о бумагу, оставляло кляксы, но девочка не отступалась, снова макала его и рисовала в другом месте.

Скоро их вызвали на разговор. Бабушка немного поговорила и поднесла трубку к уху девочки. Та неожиданно громко заплакала и стала отбиваться от нее.

— Свердловск не отвечает, — объявили по радио.

Я посидела в раздумье и снова направилась к окошечку — попросить не снимать заказ, соединить еще раз. Когда я вернулась, на стуле рядом сидел мужчина, а на моем лежала его фуражка. Я посмотрела на фуражку, на мужчину, решила, что он для кого-то занял место, оглядела зал. Мужчина в замешательстве улыбнулся, поспешно взял со стула фуражку, пристроил себе на колено и кивнул на стул.

Я хотела сказать «спасибо», но… увидела шрам — лиловую полоску, прочертившую лицо его от переносицы к мочке уха, заметила пустой рукав, заправленный в карман, и что-то во мне содрогнулось.

«Где же я его видела?» — опустилась на