Смутное время - Николай Иванович Костомаров

«Это было бы хорошо, как вы желаете, чтоб Смоленск целовал крест одному только королевичу, чтоб иным городам не было сомнения. Государь наш король поехал бы себе в Польшу и Литву, людей своих послал бы на вора под Калугу, а других оставил бы в Смоленске; но это я говорю сам только от себя, а королевская воля иная: он государь, в том волен. А о Смоленске я вам скажу: точно, нельзя не быть там польским и литовским людям, да и в договоре написано, чтобы в пограничных городах до достаточного успокоения Российского государства были люди польские и литовские».

Гетман давал превратное значение словам договора, где сказано, что, в случае необходимости, государь московский учинит с думными боярами в свое время приговор, чтобы обоих государств думою были в порубежных городах и польские, и литовские люди в приказах; следовательно, это относилось к тому времени, когда уже Владислав сделается царем. Жолкевский же толковал теперь эту статью так, как будто бы смысл ее относился к настоящему времени, до приезда Владислава на царство.

Напрасно послы твердили: в договоре написано, чтоб ни в один город не вводить польских и литовских людей.

«Вы упрямитесь, – говорил гетман, – в договоре написано было, что в Москву польских и литовских людей не впускать, а потом бояре московские, узнавши, что между московскими людьми есть измена, сами в Москву пустили польских и литовских людей, и теперь они живут в Москве в доброй згоде. Что же такое, что вам не наказано? Можно сделать это и мимо наказа, можно пустить в Смоленск польских и литовских людей, как пустили их в Москву. Смоленск – место порубежное; Михайлу Шеину и смоленским сидельцам король не верит, затем что многие выходцы говорили нам, что Михайло Шеин и смоленские сидельцы сносятся с вором. Ныне предстоит великое дело: вор стоит в Калуге. Если наш государь пойдет в Литву, а люди королевские будут в Москве и под Калугою, Смоленск будет у них позади, и дорога нашим людям через Смоленск, и, если нужно будет королю послать людей своих через Смоленск к Москве или в иные города, как же нашим людям ходить мимо Смоленска, когда в Смоленске не будет королевских людей?»

«Смоленск может быть без польских и литовских людей, – отвечали послы. – Смоленск во все смутные годы не отступал от Московского государства и не бывал в смутах, не приставал к ворам, и теперь как поцелует крест королевичу Владиславу Жигимонтовичу, так и будет ему служить и прямить».

«И для иных многих дел, – сказал гетман, – нельзя оставаться Смоленску без польских и литовских людей. Если велите в Смоленск пустить наших людей, как пустили уже в Москву, так у нас и доброе дело сделается; а не пустите, так доброго дела не будет, крестное целование долой, и станется кровопролитие не от меня, а от вас, послов, оттого, что договора вы не исполняете».

На другой день послы опять прибыли к гетману и просили, чтоб им дозволил послать в Москву гонца снестись об этом, а до того времени не приступать к Смоленску.

Гетман сказал: «И без обсылок с Москвою можете пустить в Смоленск польских и литовских людей. На обсылку пойдет много времени, королю будет очень убыточно стоять здесь и платить разным людям, а тут еще случится – гонца вашего воры поймают или убьют; вот дело пойдет в протяжку, и доброго ничего не будет».

Послы на это сказали: «Без совета со святейшим патриархом всея Руси и без совета с боярами и со всеми людьми нам нельзя пустить в Смоленск польских и литовских людей ни одного человека. Передай наше челобитье его величеству королю, чтоб нам позволено было послать гонца в Москву». Совещание это окончилось тем, что гетман обещал представить королю их просьбу о позволении отправить гонца в Москву.

На другой день Жолкевский прислал своего племянника, Адама Жолкевского, известить послов, что король дозволяет им послать гонца в Москву и сам пошлет с этим гонцом своего гонца Гридича, а послам поручил написать со своей стороны в Москву, что следует в Смоленск пустить королевских людей. Когда в Смоленск войдут польские и литовские люди, так король пойдет в Польшу и Литву на сейм, а на вора пошлет свое войско. Пусть Смоленск будет приведен к крестному целованию на имя королевское.

Послы отправились к Жолкевскому спросить, сколько людей оставит король в Смоленске? «Нам нужно, – говорили они, – об этом написать в Москву именно». Гетман на это отвечал: «Когда к вам отпишут патриарх и бояре по совету всей земли, что в Смоленск велено впустить королевских людей, тогда мы и скажем вам про то, скольким людям нужно быть в Смоленске, тогда и Смоленск приведем к крестному целованию на имя королевича». Ясно было, что гетман рассчитывал так: нужно только, чтоб Смоленск отворил ворота, а там он будет уже в полном распоряжении у поляков.

Послам дозволено отправить гонца, но когда его приходилось послать, то нужно было для его проезда испросить у панов опасную грамоту; и они ждали ее с 7 до 18 ноября. В этот день их пригласили снова к Жолкевскому. Митрополита с ними не было. У Жолкевского в шатре находились: его соперник Ян Потоцкий, Лев Сапега, коронный подканцлер Сченсный-Криский и писарь литовский Ян Скумин. Вместо дозволения отправить гонца паны начали говорить таким образом: «Секира лежит при корени дерева; если вы не сделаете по воле королевской и не впустите людей королевских в Смоленск, то сами увидите, что будет над Смоленском». Они обвиняли смольнян, будто те сносятся с вором. «Подъезжал (говорили они) под Смоленск вор гость Григорий Шорин с людьми и разговаривал со смольнянами. Михайло Шеин спрашивал у них: где вор теперь и много ли с ним людей. Из этого видно, что у него с ворами ссылка».

– Паны сенаторы, – сказал Голицын, – вам на смольнян сказывали ложно. Григорию Шорину и другим ворам нечего верить. Пусть бы кто-нибудь из нас поехал к смольнянам, и мы бы им сказали совет патриарха и бояр и всей земли, и привели бы их ко крестному целованию на имя королевича, как и в Москве все люди крест королевичу целовали.

Паны отвечали: «Смольняне и без вас о том же просят, чтоб им крест целовать королевичу, да речь не о том: надобно, чтоб они королевских людей в город пустили, а без того их крестное целование нам не надобно. Завтра вы