Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

служил за границей дольше самого Эйзенхауэра, щеголял семью нашивками на кителе, а не тремя (да еще к тому же не вполне законными), как она. В ее мире воином-героем была, уж конечно, сама Дитрих, а не какой-то там темноглазый и черноволосый итало-американец. Когда спустя некоторое время родились мои мальчики и у всех оказались отцовские глаза, мама качала головой с чисто арийским неодобрением, и было слышно, как она бормочет:

– Так я и знала! Как только Мария вышла за него, я сразу догадалась, что ее прекрасные голубые глаза погибли навеки! Эти чертовы брюнеты – их гены всегда побеждают!

Долгие годы она была уверена, что обязательно настанет день, когда я вернусь, ибо второй мой брак окажется такой же жалкой ошибкой, как и первый, и ждала, и скрежетала зубами, потому что время шло, а я так и не возвращалась с виноватым лепетом: «Мамочка, можно я сегодня ночью останусь с тобой?»

Жан женился; мать в полном смятении вернулась в Нью-Йорк и тотчас влюбилась в единственного мужчину, которого я лично считала идеальным для нее мужем. Элегантный, красивый, умный, космополит по убеждениям, свободно владеющий тремя языками; к тому же еще и богатый. Нам с Биллом он чрезвычайно нравился. Тревожила меня только его мягкость; она да еще искренняя его доброжелательность к людям могли стать реальным препятствием на пути к благополучному финалу. У этого рыцаря точно не было доспехов, необходимых, чтобы вступить в мучительный внутренний поединок с Дитрих.

Именно в пору, когда он как раз казался ей сказочным рыцарем и, без преувеличения, свел ее с ума, она познакомилась с моим мужем. Муж был вежлив, она – сдержанна, но полна решимости мужественно перенести то, что считала моей новой ошибкой. Она посетила нашу квартиру на третьем этаже в доме без лифта, заметив, по-детски хихикая, что линолеум на лестнице напомнил ей помещение для слуг в берлинском особняке родителей, отведала мою запеканку из консервированного тунца, никак не прокомментировав это блюдо, и вздрагивала всякий раз, заслышав, как грохочет 3-я авеню, куда выходили окна нашей спальни. Наконец длинный, блестящий лимузин умчал ее прочь… чтобы через час возвратиться груженным коробками с дорогими дарами: копченой семгой из самых холодных и прозрачных рек Шотландии, банками превосходной черной икры, сырами, хлебами, увесистыми жареными голубями, экзотическими фруктами, пучками молодой спаржи, тортами, филигранным печеньем и неизбежными бутылками шампанского Dom Pérignon.

Мой муж, не имевший возможности осыпать меня столь же немыслимыми подарками, оцепенел. Перепугавшись, я постаралась все обратить в шутку.

– Билл, любимый, не позволяй моей матери злить тебя и выводить из себя. Всему миру известна ее неумеренная щедрость, и никто не догадывается, какова подоплека этой щедрости. Но для меня-то это не тайна. Как по-твоему, зачем она прислала сюда машину с роскошными яствами? Затем, что хочет сказать: «Видишь, с ним тебе приходится есть тунца, а со мной ты бы ела черную икру!» Давай устроим званый вечер, избавимся от этой кучи жратвы, и дело с концом!

Решительным своим заявлением я надеялась убедить мужа, что нисколько не разочарована тем, что «дочери знаменитой кинозвезды» он в силах предложить только собственную любовь и рыбные консервы. Я ничуть не сомневалась в его страстном желании достать мне луну с неба; ему следовало помнить: то, что он мог мне дать, было для меня неизмеримо более ценно… Тут, однако, в душе моей зазвучал предостерегающий голос. А ведь она уразумела, что наконец появился человек, способный окончательно увести меня от нее, и, в отчаянии готовая на любой шаг, дабы заполучить обратно то, что всегда считала принадлежащим ей одной и навеки, она не ограничится баснословными подношениями.

На помощь нам пришел Билли Уайлдер. Он предложил Дитрих роль певицы ночного клуба, пытающейся выжить в разрушенном Берлине. Ей была омерзительна сама роль, общая идея фильма, но она верила Уайлдеру и нуждалась в деньгах. В 1947 году она отбыла в Голливуд, совершенно уверовав в то, что некогда мастерила юбки с блузками и пела песни Холлендера, а также убежденная: если Билли не будет настаивать на том, что героиня была нацисткой во время войны, «Зарубежный роман» может стать одним из ее лучших фильмов. Она точь-в-точь повторила старое платье с блестками, которое носила в свои «солдатские» дни, и выглядела в нем фантастически. Режиссер был ее старым немецким дружком, и время съемок фильма оказалось отнюдь не худшим временем в жизни Дитрих. Мне она звонила регулярно, иногда, правда, не заставая (ее это страшно раздражало), ибо я в ту пору занималась с аспирантами в Фордеме и не всякий раз была доступна. Исполнитель главной мужской роли ее абсолютно не интересовал, она аттестовала его как «трухлявую деревяшку», а «звезду второй величины», свою партнершу Джин Артур, – как «препротивную бабу с этим чудовищным гнусавым американским выговором». Обаятельный спортсмен, с которым она познакомилась на какой-то из бесчисленных уорнеровских вечеринок, окружил ее почтительно-восторженным вниманием. «Очень похож на твоего Билла, тоже ужасно “итальянистый”, но не с такой романтической внешностью, как твой, немного простонародный – как те, кто с юга Италии, из Неаполя… Летом он бьет по мячу, потом бежит “в дом”; так это называется в игре, которую американцы обожают, – ну, ты же знаешь, о чем я говорю. Он слегка туповат, но очень мил!»

Итак, выяснила я, моя мать не испытывает недостатка в заботе и надеется, что корпоративные дела надежно привяжут ее верного Рыцаря к Нью-Йорку, так что он вряд ли свалится ей как снег на голову, покуда Ди Маджио не будет снят с повестки дня.

Приняв во внимание рекомендации генералов, исполненных восхищения актрисой, военное министерство объявило, что Марлен Дитрих получает награду, наивысшую из всех, какими награждаются гражданские лица, – медаль Свободы.

Она позвонила мне, задыхающаяся от рыданий, гордая, ликующая:

– Любимая, я вставлю ее в рамку специально для тебя. Нелли, как безумная, не отрываясь, сидит сейчас и изготавливает ленточку, красную с белым; я буду носить ее на лацкане жакета. У меня есть еще маленькая медаль, чтобы надевать по торжественным случаям. Кроме большой, официальной. Почти всем детям военные награды достаются в наследство от отцов. А ты унаследуешь медаль от своей мамы!

Я забеременела, и моя мать, истинная дочь солдата, привыкшая мужественно переносить поражения, вернулась в Нью-Йорк, чтобы присмотреть за дочерью, за ее «чудесной» беременностью, предварительно, впрочем, поинтересовавшись у меня, в самом ли деле я не собираюсь избавляться от ребенка.

– Если родишь, тебе уже так легко с этим браком не разделаться. Я знаю, ты будешь