Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Двадцать седьмого декабря призвали паны послов. Филарета в этот день почему-то не было. Паны начали разговор с объявления, что вора нет более. Послы поблагодарили за приятную новость. Один вопрос, который долго хотели отклонить послы, – поход королевский на вора в глубину Московской земли, сам собою был разрешен. Паны с насмешкою сказали: «А что вы теперь скажете, получивши боярскую грамоту?»

На это Голицын отвечал: «Мы посланы не от одних бояр, но от патриарха и всего Освященного собора и от всех чинов всей земли, так и отвечать должны перед патриархом и властями, и боярами, и всею землею. Нынешняя же грамота прислана от одних бояр, и то не от всех, а от патриарха и от властей и от всей земли никакой грамоты к нам нет. О целовании креста его величество король уже решил, чтоб смольняне целовали крест одному королевичу. Все дело теперь о впуске королевских войск: как определится от патриарха и от властей, и от всех бояр, и от всей земли, так мы поступим».

Паны поговорили между собою в особом покое, потом вышли к послам и сказали: «Вы все отговариваетесь, что нет у вас из Москвы указа о Смоленске; вот, теперь и указ получили: вам приказывается повиноваться королевской воле, а вы еще противоречите. Что вы говорите это, будто у нас с вами положено оставить крестное целование на имя короля, когда у нас этого и в мысли не было; вы затеяли это сами!»

Тогда Голицын обратился к гетману и сказал: «Не ты ли, пан гетман, не раз уверял, что его величество нас помиловал и позволил крест целовать одному королевичу? Не ты ли присылал с этим к нам племянника своего, Адама Жолкевского? Не ты ли уверял в том и дворян, которых мы присылали благодарить тебя?»

– Этого не бывало, – отвечал Жолкевский, – а вы должны исполнить так, как вам московская грамота указывает.

Тогда Лев Сапега сказал: «Видите, это мы вам на съездах говорили; те же слова Дух Святый вложил всем вашим боярам: они теми же словами вам указывают, какими мы от вас того же требовали; конечно, сам Бог открыл им все это, и вам тем паче должно повиноваться воле его величества короля».

– Нас отпускали, – говорил Голицын, – от патриарха, властей, бояр и всей земли; от одних бояр я бы и не поехал.

Вместе с тем Голицын роптал, что бояре дали за-приставы брата его Андрея, за то, будто он с вором ссылался; он обещал бить челом на бояр в бесчестии будущему государю и окончил свою речь просьбой донести королю его челобитье.

– Патриарх, – говорили паны, – духовная особа, ему не до земского дела.

– У нас, – сказал Голицын, – издавна велось при прежних государях: которые государственные или земские дела начнутся, то великие государи наши призывали на совет патриарха и митрополитов и архиепископов и без их совета ничего не приговаривали; наши государи почитали патриарха великою честью и встречали и провожали, и место ему учинено с великим государем наряду; таковы у нас патриархи, а прежде были митрополиты; ныне, по грехам нашим, мы стали без государя, а патриарх у нас человек начальный, и без патриарха ныне о таком деле советовать не пригоже; как патриарховы грамоты без боярских, так и боярские без патриарховых не годятся. Надобно делать по общему совету всех людей, а не одних бояр. Государь всем надобен; дело нынешнее общее всех людей, и такого дела у нас на Москве не бывало.

Затем послы спросили: «Что отвечали смольняне на боярскую грамоту?» Паны ответили: «Смольняне в упорстве своем закоснели, не слушают боярских грамот, просят с вами, послами, видеться и говорят: что наши послы прикажут, то мы и учиним!»

– Сами вы, паны, люди мудрые, – возразили послы, – можете рассудить: как же нас смольняне послушают, когда боярских грамот не послушали? Можете разуметь, что не делом писали в Москве; если б писал патриарх и бояре и все люди Московского государства по общему совету, а не одни бояре, то смольнянам бы и отговариваться было нельзя. Мы просим у короля и у ваших милостей по прежнему слову своему: велите целовать крест одному королевичу, а нам нельзя переменить и велеть смольнянам целовать крест королю.

Паны с гневом сказали: «Вы хотите, чтоб пролилась христианская кровь; на вас ее Бог взыщет».

– Волен в том Бог да государь, – сказали послы, – а что было, того переменить нельзя; мы сами не знаем, как делать; осталась нас здесь половина, а другая половина не делом к Москве отпущена. Начальный с нами человек митрополит; он без патриаршей грамоты не токмо что делать – и говорить не хочет, и нам без него ничего нельзя делать.

На другой день к гетману позвали послов, с ними был и митрополит. Они дожидались Жолкевского целых три часа. Явился гетман и с ним радные паны. Филарет сразу сказал твердо и решительно: «Вчерашние ваши речи я слышал от князя Василия Васильевича; он говорил вам, панове, то же, что и я бы вам сказал».

Паны упрекали его в упрямстве, требуя, чтоб сообразно с боярским указом он побудил смольнян целовать крест не только королевичу, но и королю.

Митрополит сказал: «Крестное целованье дело духовное, от патриарха к нам о том грамота не прислана; я, митрополит, не смею дерзнуть на такое дело без патриаршей грамоты». Голицын прибавил: «А нам без митрополита одним нельзя делать такого великого дела».

Послов отпустили; паны были на них чрезвычайно сердиты, и когда послы выходили, то кто-то из панов не утерпел, чтоб не сказать вслед им: «Это не послы, а воры».

Тогда паны задумали еще отрознить от них дворян; на другой день после этого свидания с послами они призвали посольских дворян и стали им говорить: «Нам известно стало, что послы от вашей братии дворян скрывают боярские грамоты и не советуются с вами».

Дворяне дали такой ответ: «Кто вам, панам, это сказал, тот бездельник и вор, хочет поссорить нас с послами клеветою; поставьте клеветника нам глаз на глаз. Послы от нас ничего не таят: последнюю боярскую грамоту нам читали и спрашивали у нас совета; и мы, дворяне, сказали нашу думу послам, что по этой грамоте поступать не должно, потому что она писана без патриарха и без совета всей