Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

продукты в Париж в ночь с воскресенья на понедельник», из чего следовал вывод о том, что «план нашего уничтожения получил одобрение». Не следует видеть в таких публикациях выдумки коварных журналистов – они просто резюмировали слухи, ходившие с 13–14 июля: тайная переписка, опубликованная г-ном де Лескюром, относит их к 23 июля. Также можно заметить, что первые волны паники, вызванные так называемым аристократическим заговором, начались в самом Париже. Протокол заседаний выборщиков зафиксировал несколько таких эпизодов. В ночь с 13 на 14 июля, в 2 часа, им сообщили, что в предместье Сент-Антуан проникли 15 000 человек. Утром 14 июля паника все еще продолжалась: в 7 часов конный полк «Руаяль-Аллеман» находился у заставы дю Трон; вскоре после этого полки «Руаяль-Аллеман» и «Руаяль-Крават» устроили резню среди жителей предместья; затем армия из Сен-Дени двинулась в направлении Ла-Шапель; в 8, 10 и 11 часов приходили сообщения о появлении гусар и драгун все там же – в Сент-Антуане. Такой же беспокойной была ночь с 14 на 15 июля. В хрониках Quinzaine mémorable[27] упоминается о том, что «ходили слухи, что принц Конде действительно войдет ночью в Париж с 40 000 солдат, чтобы, может быть, убить 100 000 человек». Как сообщали Annales parisiennes[28], между полуночью и часом ночи «гусары, которые, по всей видимости, были всего лишь дозорными, доехали до застав, чем окончательно повергли жителей в ужас, и охваченные безудержным страхом люди десять раз приходили в мэрию, чтобы предупредить о предполагаемом нападении». Арди видел, как по улице Сен-Жак прошли 500–600 французских гвардейцев, спешивших отразить эту атаку. 15 июля, в 11 часов утра, собравшиеся на заседание выборщики в очередной раз пришли в ступор из-за того, что посланный своим округом на разведку почтальон срочно вернулся с сообщением, что видел в Сен-Дени приготовления к штурму.

Народная победа не успокоила разгоряченные умы. 15 июля ночью, после полуночи, к выборщикам приходили разные люди и объясняли, «что действия короля были обманчивы, что в них скрывалась вражеская военная хитрость, чтобы заставить нас сложить оружие и тем самым обеспечить успех атаки». В результате слухи продолжали распространяться с еще бо́льшей силой. Люди сразу поверили, что зал Генеральных штатов заминировали, и когда стало известно о взрыве замка в Кенсе около Везуля, о чем будет рассказано далее, то в этом уже никто не сомневался. Вскоре, в ночь с 2 на 3 августа, народ потребует провести официальный обыск в подземельях конюшен графа д’Артуа, откуда якобы начинались подземные ходы. Перешедшая на сторону народа французская гвардия решила, что ей угрожает месть аристократов, и 18–19 июля распространился слух, что гвардейцев отравили: один из них почувствовал резкие боли в животе прямо посреди улицы и подумал, что умирает, чем всполошил собравшуюся вокруг него толпу. Это то, что может объяснить недоверие народа, аресты подозрительно выглядящих людей, убийства Фулона и Бертье, а также трудности, возникшие при спасении Безенваля. Вот поэтому для успокоения разгоряченных умов Национальное собрание и коллегия выборщиков посчитали необходимым создание собственных комитетов по расследованиям с функциями политической полиции.

Доказательством существования заговора казалась и эмиграция. Бежали граф д’Артуа, принц Конде и его семья, Полиньяки, граф де Водрёй, принц де Ламбеск, маршал де Брольи, и никто не знал, куда именно. Говорили, что граф д’Артуа уехал в Испанию или в Турин. Из провинций приходили новости, еще больше усиливавшие значимость эмиграции. Повсюду арестовывали представителей высшего духовенства, парламентариев, дворян и депутатов, которые, как считалось, собирались просить у своих избирателей новые полномочия. Их подозревали в намерении уехать за границу. Эти подозрения были небезосновательны, так как некоторых из них действительно задерживали у границы – например, в районе Понтарлье; 31 июля из Сен-Бриё пришло сообщение, что бретонские дворяне покинули страну и отправились на Нормандские острова или в Англию. Не было никакой уверенности в благонамеренности этих эмигрантов после переезда. «Скорее всего, – объяснял маркизе де Креки один из дворян-депутатов, – принцы не смогут спокойно, не вынашивая планов мести, относиться к изгнанию из страны, которую они считают своей родиной и достоянием. По всей видимости, они способны на любые жертвы ради достижения своих целей. Они способны привести иностранные войска и сговориться с дворянством, чтобы уничтожить Париж и все, что связано с Генеральными штатами». Эмигранты увезли с собой золото королевства, и они могут воспользоваться им для привлечения на свою сторону наемников. Можно ли было сомневаться, что это не составит для них особого труда? Разве у короля не было на службе иностранных полков, которых как раз больше всего боялись и больше всего ненавидели? Разве в истории не сохранилась память о немецких рейтарах, ландскнехтах и прочих наемниках, воевавших во Франции на стороне аристократии? Таких готовых на все легионеров было много не только во Франции – в других странах их было даже больше. Если верить хроникам Quinzaine mémorable, то уже с 8 июля повсюду рассуждали о «60 000 иностранных головорезов, якобы прибывших из Италии, Англии и Германии, чтобы усилить беспорядки и помешать работе Генеральных штатов». В этом можно усматривать отголоски новостей, доходивших из Монпелье и Бура, о чем мы уже говорили выше.

Впрочем, в том, что эмигранты найдут за границей поддержку, можно было не сомневаться. Вмешаться в дела Франции явно была заинтересована Англия. Каждый раз, когда некие эксцессы позорили победу нации, их охотно приписывали кавалерии святого Георгия. Агент Монморена сообщил 1 июля, что «открыто говорят, что Англия тратит много денег и содержит многочисленных провокаторов, чтобы разжигать беспорядки». Предполагали также, что агенты Питта поддерживали связи с некоторыми аристократами, чтобы уничтожить французский флот и захватить военные порты. Ходили слухи о курсировании британской эскадры у входа в Ла-Манш и о намерении сдать ей Брест. Это дело вызвало огромный переполох в конце июля, потому что 26 июля английский посол герцог Дорсет решил заявить протест Монморену, и тот на следующий день передал его письмо Национальному собранию. Однако слухи возникли гораздо раньше. Дорсет вспомнил, что в начале мая заговорщики (к сожалению, он не назвал их) пытались договориться с ним, чтобы попытаться организовать нападение на Брест, и что он немедленно предупредил об этом Версальский двор: возможно, произошла утечка информации, но также возможно, что сообщение об этой попытке пришло из самого Бреста, где морские власти вызывали сильное недоверие у народа. Как бы то ни было, в такой угрозе почти никто не сомневался. Как и народ, буржуазия помнила уроки истории, усвоенные еще в коллеже: принцы уже сдавали в прошлом Гавр англичанам и Париж испанцам.

Наконец, можно ли было допустить, что европейская аристократия и деспотические монархии спокойно воспримут успех революции? Сами французы почти с самого начала были убеждены в том, что другие народы последуют их примеру: в течение всего августа ходили ложные слухи о том, что бунты вспыхнули и за границей. Следовательно, короли были