Творения - Григорий Неокесарийский

одобрять скромность нрава, а не превозношение и гордость. Всеми же способами должно воздерживаться от ярости и не впадать поспешно в гнев, которому рабствуют неразумные. Погрешают говорящие, что предкам дана была лучшая жизнь, и не разумеют, что мудрость весьма много отличается от избытка в имуществе, и настолько славнее, насколько серебро оказывается светлее своей тени. Ибо жизнь человека является результатом не тленного стяжания богатства, но мудрости. Кто же, скажи мне, в состоянии будет выразить словами столь великое и столь благодетельное промышление Божие? Или кто может воззвать то, что, по–видимому, праведно пренебрежено Богом? Я же, действуя прежде не право, [теперь] понял все, и то, что праведный пребывает в своей праведности и до смерти не уклоняется от нее, но и из–за нее подвергается козням, и что нечестивый умирает вместе с своим злом. Но тому, кто действительно праведен, не нужно сильно показывать себя таковым и слишком и выше меры мудрым, чтобы, преткнувшись в чем–либо, он не погрешил гораздо более. И не будь нерассудительным и дерзким, чтобы тебя не похитила несвоевременная смерть. Величайшее же благо — крепко держаться Бога и, пребывая в Нем, ни в чем не согрешать. Ибо гнусно прикасаться к чистому оскверненною рукою. Кто же со страхом Божиим повинуется, тот избегает всего противного. Мудрость может оказать больше помощи, чем множество могущественнейших мужей в городе; она часто справедливо и прощает уклоняющихся от своих обязанностей. Ибо нет ни единого, кто не претыкался бы. Речам же нечестивых ни в чем не должно внимать, чтобы тебе собственными ушами не услышать речей против тебя, как например пустословия лукавого раба, и чтобы, тогда уязвленный в сердце, ты впоследствии и сам не склонился воздать ему многими действиями. Я познал все это, получив мудрость от Бога; но когда я потом потерял ее, я уже не мог быть похожим на себя. Ибо мудрость убежала от меня в беспредельную даль и в неизмеримую глубину, так что мне уже невозможно овладеть ею. Так что потом я даже совершенно перестал искать ее и не помышлял больше о том, чтобы уразуметь безумные дела, суетные советы и тревожную жизнь нечестивых. Но будучи так настроен, я этим отличался [от других], и одержимый смертоносною похотью, я познал, что женщина есть некоторого рода сеть, или что–либо иное в этом роде. Ибо сердце ее уловляет проходящих мимо нее, а если она рукою только прикоснется к руке, удерживает так, как будто она влечет, заключивши в оковы. Только в том случае ты можешь освободиться от нее, если ты снискал милость Божию к себе, и Он блюдет тебя, потому что, кто порабощен греху, тот не уйдет от нее. Искал я среди всех женщин скромности их и не нашел ни в одной. Мужчину благонравного из тысячи можно найти, женщины же — нет. Больше же всего я уразумел то, что люди сотворены Богом правыми по душе, но они сами увлеклись в разнообразные помышления и в бесконечные искания, заявляют притязание на изыскание мудрости и проводят время в занятии ничтожными речами.

VIII. Мудрость же, если она оказывается в человеке, видна даже по лицу, так как она освещает стяжавшего ее; как и напротив, бесстыдство изобличает того, в ком оно вселилось, как достойного ненависти, с первого же взгляда. Должно со всем усердием внимать речам царевым и всяким образом избегать клятвы, в особенности клятвы именем Божиим. Впрочем, надлежит [вообще] противостоять худой речи, но [особенно] остерегаться всякого злословия на Владыку. Ибо в самом деле невозможно хулить Его, если Он даже наведет что–либо на тебя, ни противоречить определениям единого Правителя и Царя. Лучше и полезнее, пребывая в священных заповедях, оставаться вдали от лукавых речей. Ибо мудрый муж знает и предвидит, что суд, который будет в надлежащее время, будет праведный. Ибо все дела человеческие в этой жизни ожидают наказания свыше. Только лукавый, кажется, совершенно, не знает что, так как о нем теперь много попечения, то ничто решительно не будет забыто впоследствии. Он не ведает, что потом будет, ибо никто не в состоянии будет возвестить о том по надлежащему, потому что никто не будет так силен, чтобы мог воспрепятствовать ангелу, который будет брать у него душу, и совершенно невозможно найти никакого способа, чтобы отменить время смерти, но подобно тому, как захваченный в самой средине войны видит, что со всех сторон закрыта для него возможность бегства, так и всякое нечестие человека погибает вместе с ним. И я изумляюсь всякий раз, когда посмотрю, какого рода и сколько люди старательно придумали на пагубу ближним. Я знаю, что нечестивые раньше похищаются из этой жизни и устраняются за то, что сами предали себя суете. Но так как промышление Божие не следует немедленно за всеми по причине многого долготерпения и не тотчас после преступления [злой] наказывается, то ради этого лукавый муж думает, что можно и дальше согрешать, как будто он может ускользнуть безнаказанным; он не разумеет, что и после весьма долгого промежутка времени поступивший неправедно не укроется. Величайшее же благо — благоговейный страх пред Богом, потерявши который нечестивый не много времени будет пользоваться своею глупостью. Часто же распространяется между людьми самое худшее и самое ложное мнение как о праведных, так и о неправедных. Ибо о том и о другом думают противоположное [действительности]: и тот, кто праведен, кажется не таким, а, напротив, нечестивый считается разумным. Такое именно тяжкое заблуждение я почитаю наибольшим из всех. Некогда мне казалось, что величайшее из благ — пища и питье, и что тот наиболее угоден Богу, кто как можно больше наслаждается ими в течение своей жизни, и такого рода веселие я считал единственным утешением жизни. И поэтому я ничем другим не занимался, как только этою мыслью, так что ни ночью, ни днем не отвлекался от всего того, что изобретено для наслаждения людям. И я узнал только то, что кто осквернился этим, тот, даже много потрудившись, никак не сможет обрести подлинного блага.

IX. Ибо я подумал тогда, что всех людей нужно считать достойными одного и того же; и если кто мудр и усердно упражнялся в делах праведности, и отвратился от неправды и, будучи благоразумным, избежал вражды ко всем, — что угодно Богу, — то мне представлялось, что он напрасно трудится. Мне казалось, что один конец праведного и нечестивого, доброго и злого, чистого и нечистого, и приносящего Богу умилостивительную жертву и совершенно не приносящего. Ибо когда неправедный и добрый, когда клянущийся и совершенно отвращающийся от клятвы, как я