Утопающий во лжи 16 - Лев Жуковский

лично, он сказал мне очень похожие слова… — задумчиво произнёс я, и память моя на миг вернула меня туда, в те дни, когда всё было проще, и страх ещё не свил гнездо в моей груди. — Он сказал, что беспокоиться нужно именно о том, на что повлиять ты не можешь…

— Наверное, поэтому он наш Бог Ир'Чин, Великий дух последней надежды…

И в этих словах, произнесённых её мягким, обволакивающим голосом, мне почудилось нечто большее, чем простое утешение. Словно сама ночь, сам мрак Хайсафа склонились ко мне, шепча на ухо имя того, в чьей деснице держалось моё неопределённое будущее.

Глава 6.1. Странная кислотная пустыня. Сотник Тикас.

Многое мне довелось увидеть за последнюю пару лет, столько, что прежняя моя жизнь, скудная и серая, как кость, обглоданная голодной лесной крысой, теперь казалась чужой, прожитой кем-то другим. Тем, кто умер давно и был забыт даже собственными богами.

А ведь когда-то наём к молодому сотнику Таталему Со виделся мне делом в высшей мере сомнительным. Слухи о нём ползли по тавернам и наёмничьим стоянкам подобно жирным чёрным червям после дождя, и каждый второй из них обещал смерть, а каждый третий, нечто куда худшее, чем смерть. Все-таки демоном не каждого аристократа называют. И не у каждого аристократа в свите ходят полуарахниды, твари, чьего сухого щёлкающего шага любой гоблин с младенчества боится сильнее, чем огня, сильнее, чем голода, сильнее, чем самого хладного дыхания пустоты, что ждёт за порогом мира.

И всё же, будь проклята моя память, если я солгу, более удачного дня в моей жизни не случалось. Судьба, эта старая слепая ткачиха с переломанными пальцами, вплела меня тогда в полотно, сотканное из света и крови, и я благодарен ей за каждый стежок.

Где только не довелось мне побывать под знамёнами двадцать седьмой сотни господина Таталема Со! Под небесами, где звёзды кричат от боли. Над равнинами, где земля стонет и дышит, как раненый зверь. Я видел, как пал мой родной мир Асшор, пал под гнётом инсектоидов, рухнул, словно термитник под сапогом великана, и хитиновые жуки хлынули по его улицам, поедая всё, что когда-то было домом. Я слышал, как кричали те, кого я знал с детства, и крик этот до сих пор приходит ко мне в редкие часы, когда сон осмеливается коснуться моих век. Благо многих из своей родни я таки смог спасти, в отличие от тысяч сожранных заживо.

И кроме родного мира были иные. Дей Тар Акан с его непроходимыми джунглями, в которых жили исчадия, и МаорЗашэ, где бродят ожившие камни. И когда мы шагнули в Артхол, мир, задыхающийся под кислотными облаками, мир изъеденных ржавчиной руин, в которых, словно черви в гнилом плоде, копошились местные гнолы, обезумевшие от голода, я уже не находил в себе ни удивления, ни страха. Я видел технологии куда более чуждые. Видел воздушные корабли, рассекавшие тучи, словно стальные рыбы, видел машины, что говорили человеческими голосами, и башни, что сами выращивали себе оружие.

Всё это меркло, перед одним-единственным фактом, в который я поначалу не смел верить даже сердцем. Мой господин, Таталем Со, оказался настоящим Богом. Не игрой слов. Не льстивым прозвищем, которым храмовники тешат самолюбие старшего жреца. Богом, истинным, вездесущим, дарующим надежду каждому, кто осмелится поверить в него. Дарующим благость, силу и свет, тот самый свет, который исходит от него, как кровь струится из раны, обильно и неудержимо, и каждая капля его насыщала мир смыслом.

На этом фоне даже моё собственное перерождение прошло где-то стороной, незаметно, как тень в сумерках. А ведь о нём я не смел и мечтать. Я, гоблин из забытой деревни, чья мать пела мне колыбельные про то, как нас всех однажды съедят нурглы, я переродился. Кости мои стали крепче стали, а разум острее меча.

Походы же в мир Ссшорс, гнойник радуги миров, кишащий инсектоидами, давно перестали будить во мне хоть какие-то чувства. Это стала просто работа. Грязная, кровавая, но не более тяжкая, чем колоть дрова на зиму. И язык не поворачивался назвать её трудной. Не с такими доспехами, что светились собственным внутренним пламенем, не с таким оружием, что испепеляло жуков хоть тысячами одним лишь росчерком клинка. Правда, оружие это мы пускали в ход редко. Как и сама старшая жрица Великая Себия редко снисходила до личного участия в сражениях, но когда снисходила, самые могучие твари мира Ссшорс лопались под её ладонями, словно перезрелые плоды, и хитин их разлетался чёрной оплавленной шелухой.

Я не испытывал страха. Не было даже тревожности. Ведь с каждым днём моя сила прибывала, словно вода в половодье, а наши жизни оберегал свет, и ни одной потери, ни одной, слышите! — мы не понесли за все эти походы. Мы катились по рядам инсектоидов, как волна катится по песчаному берегу, разрушая гнёзда, выжигая кладки, не замечая ни усталости, ни подъёмов, ни спусков, ни жара, ни смрада от сгоревшего хитина. А после возвращались с трофеями домой, и редко когда задерживались дольше суток — ибо дома нас ждали дела поважнее войны.

На этом фоне подчинённые мне гнолы воспринимались более чем нормально. Странные рычащие и фыркающие твари, так любящие облизывать свои носы длинным мокрым языком, такие тощие, что рёбра проступали сквозь шкуру, словно рёбра старых кораблей сквозь гниль обшивки. Голод и болезни выпили их до дна. Но именно потому порядок в возрождающемся городе был идеален, ни один не пытался бежать. Да и куда им было бежать из-под купола света, что оберегал от скверны снаружи? Туда, в кислотный туман, где сама земля травит всякого, кто ступит на неё босиком? Нет. Они оставались. И обилие пищи превращало их в детей, голодных, восторженных детей, никогда такого не видевших. И это несмотря на их огромное число, десятки тысяч исхудавших тел, что прежде грызли друг друга в подвалах за крысиные кости, теперь смиренно ели за одним столом и благодарно смотрели в небо.

Контролировать работы по восстановлению и очищению руин северной части города Хайсаф для меня было не сложно. Подняв серьёзно параметр Интеллекта, я не просто понимал схемы, что выдавала мне старшая жрица Себия, я запоминал их с первого взгляда, словно они вырезались прямо в моём черепе раскалённым стилом. И каждый винт, каждый камень, каждая ржавая балка находили своё место с неотвратимостью судьбы.

И всё это казалось мне до того ясным, до того простыми были цели наших трудов, что даже толики недовольства подчинённые мне