Философия как высшее удовольствие - Платон

кажутся часто ребяческою болтовней; полагая, что это – философия, они привыкают презирать ее, как бесполезное препровождение времени. Между тем и такое даже философствование вовсе не бесполезно: оно развивает ум, сообщает гибкость рассудку, изощряет силу соображения, развязывает язык, т. е. дает способность легко и разнообразно выражать свои мысли словом. Посему Парменид советует Сократу, прежде чем сделается он действительным философом, заниматься именно таким философствованием: готовящийся на подвиг атлет сперва укрепляет свое тело гимнастическими средствами; оперившийся птенец ласточки сперва расправляет свои крылья, сделав несколько кругов близ своего гнезда; это – экзерциция сил, – форма дела, но еще не дело. Самое же дело есть философия, выступающая на свое поприще с определенным взглядом на мир, с утвердившеюся и окрепшею мыслью о значении и отношении вещей в мире, с идеей, внедряющеюся во все и во всем созерцающею единство жизни и гармонию законов. Это уже не форма предмета, а самый предмет в известной форме: он высказывается и может быть высказываем в различных построениях; но, при всем возможном различии их, тип их один и всегда сообразен с оживляющею предмет идеей. И идеи также бывают различны; но каждая из них имеет в виду целое, и дает ему строй, сообразный с собственною ее природою.

37 То есть разрешать недоумения, возбуждающиеся по поводу чувственных впечатлений, которые представляют вещи непрестанно изменяющимися и устраняют понятие о неизменяемости и тожестве вида.

38 Корифей школы элейской, сказав свое слово, по примеру мегарцев, против соединения идей с вещами и, однако ж, не отвергнув их, не только удивляется проницательному уму Сократа, но и слушается благоразумного его совета – рассуждать о таких вещах, которые содержатся в одном мышлении ума, и вот, выходя из той доктрины, которая отнимала у вещей чувственных различие свойств, усвояет столько же единство, как множество и разнообразие, не только идеям, но и вещам. Таким образом та узкая и бесплодная диалектика элейцев самою главою их школы очевидно улучшается и расширяется, так что от рассматривания вещей материальных, в котором эта школа коснела, переносится к созерцанию предметов, доступных уму и сердцу, а чрез то применяется к сократическому направлению рассуждений. Так Платон заставляет Парменида, как бы незаметно для него самого, философствовать на своем начале и служить органом развития собственной теории идей.

39 То есть смотря на предметы чувствопостигаемые. Сократ, конечно, не представлял, что в мир внешнего опыта мы вступаем с подлежательным своим требованием единства вещи и чрез это на первом же шагу запутываем сами себя в недоумения. Платон искал объективного единства видов.

40 Здесь Парменид имеет в виду стихи Ивика, регинского поэта. Схолиаст (ad. h. l.) излагает их так: Ἔρως αὖτέ με κυανέοισιν ὑπὸ βλεφάροις τακερ᾽ ὄμμασι δερκόμενος, κηλήμασι παντοδαποῖς ἐς ἄπειρα δίκτυα Κύπριδος βάλεν· ἦ μὰν τρομέω νιν ἐπερχόμενον, ὣςτε φερέζυγος ἵππος ἀεθλοφόρος ποτὶ γήραϊ ἀέκων σὺν ὄχεσφι θοοῖς ἐς ἃμιλλαν ἔβα. То есть: «Эрос, нежно смотря мне в глаза своими темно-синими зрачками, с помощию разных чародейств опять бросает меня в сети Киприды. Как я дрожу при его приближении! – будто тот упряжной измученный конь, который некогда в старости выбежал на битву в быстро катящейся колеснице». Этот отрывок издал Ursinus, Fragm. lyrr. p. 115. А недавно разобрал его Schneidewein, в изд. Ibyci Rhegini carminum reliquiae. Götting. 1833, 8, и Hermannus в Jahnii et Klotzii Annales Phil. vol. VIII, fascicul. IV, a. 1833, p. 380 sq. Об этом Ивике упоминают и Цицерон, – Tusc. Qu. IV, 33, extr.: maxime vero omnium flagrasse amore Rheginum Ibycum, apparet ex scriptis, и Свида: γέγονε ἐρωτομανέστατος περὶ τὰ μειράκια.

41 О выражении αὐτοί ἐσμεν, в том смысле, какой оно здесь имеет, см. Hypp. M., p. 363 A, прим. Значение его определяется предшествующими словами Зенона, p. 136 D: «Если бы нас было больше, просить и не годилось бы».

42 Предполагаемое рассуждение Парменид называет хлопотливою, или трудною, игрою, πραγματειώδη παιδίαν παίζειν, в смысле упражнения или экзерциции рассудка, в смысле философствования, которое мы определили выше, p. 135 D. Это – опыт диалектической беседы об известном предмете, а не обещание открытия какой-нибудь истины.

43 Сам Парменид сущее свое, кажется, не означал именем τοῦ ἑνός, о чем см. исследование Брандиса, Commentatt. Eleatt. p. 137; но так как τὸ ὄν у Парменида заключает в себе всю сущность, οὐσίαν, кроме которой нет ничего, то Платон признал приличным назвать ее τὸ ἓν, и это название удерживает также в Theaet. p. 180 D, E; Soph. p. 242 D. Посему и Парменид выставляется здесь так, как бы τὸ ὄν сам он называл именем τὸ ἓν.

44 Отсюда начинается первая часть рассуждения и продолжается до p. 142 A. В ней изображается и описывается бесконечное начало всей сущности, οὐσίας, которая, рассматриваемая сама в себе, не имеет никакой формы, никакого закона, никакого отношения, никакой сложности, никаких свойств, примечаемых в вещах природы мыслимой и чувствопостигаемой. Таким образом, в формуле: одно ли есть, εἰ ἕν ἐστιν, слово τὸ ἕν берется в полном отвлечении, так что и самое ἐστὶν при нем совершенно теряет свое значение. Отмечая это, мы легко поймем ряд остроумных заключений Парменида. Он в своем рассуждении идет так, что важнейшие признаки, свойственные вещам конкретным, последовательно находит тому высшему единому не приличными. Поскольку, то есть, это единое бесконечно и выходит за пределы всякого понимания, – оно не может принимать в себя никаких признаков, приписываемых вещам конечным. Итак, элеец учит: 1) что единое и не состоит из частей, и не есть целое; 2) что оно неограниченно; 3) что оно не имеет ни фигуры, ни вида; 4) что оно не находится ни в каком месте, следовательно, не содержится ни в себе, ни вне себя; 5) что оно ни покоится, ни стоит, ни как-нибудь движется; 6) что оно ни то же, ни отличное и не находится в отношении ни к себе, ни к иному чему-либо; 7) что оно ни подобно, ни не подобно; 8) что к нему не идут отношения ни равенства, ни неравенства, ни великости, ни малости; 9) что оно не подлежит расчетам времени и потому не содержится ни в каком временном моменте; 10) что оно, следовательно, и не есть, а потому 11) оно даже и не единое; 12) что его нельзя ни называть, ни мыслить, ни знать, ни уловить каким-нибудь представлением или мнением.

45 Круглоту подобным образом определяет и Цицерон (De nat. d. II, 18): quum