Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

жизненный, бытовой, психологический. А это и было то, чего мне недоставало, что являлось для меня психическою и моральною потребностью — как противовес и противоядие моей отрешенности от мира, моей «книжности», неведению темных сторон жизни и «прекраснодушию». К. И. подвергал резкой критике «тепличность» моего воспитания и указывал на необходимость «знать жизнь» и — брать ее, как она есть, не мудрствуя, не «распуская нюни», не сентиментальничая. В «политику» он не вдавался, и вскоре, когда я стал зачитываться Писаревым, Добролюбовым, Михайловским, оказалось, что К. И. все это читал и знает, но «на это ухо он глух», — никакие идеологии не находили доступа к его душе. Его жизненная задача сводилась лишь к тому, чтобы «устроиться», «выйти в люди» и, буде возможно, разбогатеть, — и все это так и случилось не далее, как лет через 10–12 спустя. Люди, мало знавшие его или неспособные его оценить, видели в нем только «ловкого малого», карьериста, дельца. Но я уже тогда усмотрел в нем черты, указывающие на то, что он далеко не подходит к обычному типу карьериста. Это была прежде всего известная независимость характера, выражавшаяся в его мнениях и поступках и — что важнее — в отсутствии угодничества, лести и лицемерия. А засим это были те черты, которые вытекали из его исключительно выдающегося ума и разносторонней и яркой даровитости. Я видел в К. И. прежде всего и по преимуществу талантливого «самородка» и самоучку с широкими умственными интересами, не согласующимися с психологией карьериста в тесном и пошлом смысле этого слова. Будущее вполне подтвердило мой заблаговременный прогноз. За свою долгую жизнь К. И. последовательно превращался из просто образованного и начитанного человека в отличного юриста и, наконец, на старости лет, весьма основательно изучил медицину. Сейчас он изучает английский язык; а французскому научился уже будучи видным чиновником и землевладельцем.

Привлекали меня также его литературные стремления. Он владел пером, и его бойкие статейки-фельетоны от времени до времени появлялись в «Одесском вестнике» (в 70-х годах). Впоследствии он выступил на более широком литературном поприще — как сотрудник петербургских газет и редактор-издатель серьезного агрономического журнала.

Но я забежал вперед. Возвращаясь назад, к годам моей ранней юности, упомяну еще о том, что К. И., имевший большой успех у женщин и не чуждый донжуанских наклонностей, открывал мне, в этом «вопросе» круглому невежде, тайны «науки страсти нежной», — и в этой сфере я опять явился — психологически — в положении Фауста (очень смешного), а он — в роли губернского Мефистофеля, рассказывающего о своих многочисленных романтических похождениях. Но в этой «области прикладного знания» я оказался совсем бездарным. Конечно, я влюблялся, мечтал, писал соответственные стихи, но никакого успеха не имел, уподобляясь тому щедринскому генералу, который «не столько сражался, сколько был сражаем»…

Подводя итог детской и отроческой полосе моей жизни, я скажу, что за это время довольно ясно проявились важнейшие задатки моего последующего развития. Мое «я» выявилось и определилось, подбирая в окружающей среде все «свое» и отбрасывая «не свое». Попутно обозначилась и та черта моего характера, которую несколько лет тому назад П. Д. Боборыкин метко определил термином «тихое упорство». Не помню, о чем шла речь, но помню — Петр Димитриевич, горячась, тщетно старался в чем-то меня убедить или переубедить или что-то внушить, — и наконец, махнув рукой, сказал в сердцах: «Вы мягки, вы податливы, вы уступчивы, но под всем этим у вас скрывается какое-то пренеприятное тихое упорство, — и ничего с вами не поделаешь»…

III. Годы студенчества

(1871–1876)

Что такое студент? Это — такой молодой человек, который — предположительно — приобщается (или может приобщиться к «настоящей науке». Но этим вопрос не исчерпывается. Ибо студент, кроме того, есть такой молодой человек, в котором еще жив гимназист. Гимназист в студенте упорно держится, по крайней мере, на первых двух курсах университета и только на третьем постепенно стушевывается, чтобы уступить место созревшему молодому человеку, которому поскорее нужно получить диплом и вступить в «настоящую жизнь», минуя «настоящую науку». Но есть исключения, и их немало. Сюда относятся, во-первых, те, которые пришли в университет с более или менее определившимися научными настроениями и с помыслами о карьере ученого. Во-вторых, сюда же я отнесу и всех тех, которые, не помышляя об ученой карьере, стремятся, однако, получить не только диплом, но и общее или специальное научное образование, усердно слушают лекции, для диплома ненужные, читают серьезные книги и стараются выработать — для себя, для души — систему понятий о важнейших вопросах мысли и жизни. Гимназист, разумеется, продолжает сидеть как в той, так и в другой разновидности студента, но он не мешает и не вредит студенту, — он сидит по праву психологической эволюции и уйдет в свой срок, когда это будет психологически возможно и нужно. Но в чем, собственно, проявляется роль этого «гимназиста в студенте»? В тысяче мелочей душевного обихода и самочувствия, которых не перечтешь и не учтешь… Но ярче всего это выражается в следующем: наука превращается в «предмет преподавания», в известную сумму знаний, которую можно выучить или не выучить. Едва-едва мерцает догадка, что ведь науку, собственно говоря, «выучить» никак нельзя и что задача университетского преподавания должна сводиться к перевоспитанию мысли, к превращению «натурального», обывательского мышления в научное. Суть дела — в преобразовании одного, низшего типа мышления в другой, высший, а студент продолжает по-гимназически смотреть на преподавателя — не как на представителя этого высшего типа мысли, а только как на человека, который более или менее основательно выучил «свою науку» и всегда может на экзамене срезать студента.

Я был студент с заранее готовыми научными интересами и даже с «культом науки» и — соответственно — с мечтами о карьере ученого, даже о «славе», но и во мне гимназическое, конечно, сидело довольно прочно, выражаясь как в тысяче мелочей душевного обихода, которых не перечтешь, так и в напряженном и наивном стремлении — «взять и выучить свою науку», причем едва-едва мерцала догадка о том, что существует особый тип мышления, именуемый научным или научно-философским, и что недаром в инвентаре высшего мышления значатся такие отделы знания, как логика и методология…

Не знаю, к лучшему ли или к худшему, случилось так, что в мое время в Новороссийском университете кафедра сравнительного языковедения и санскрита (это и была давно облюбованная мною специальность) пустовала, — и мне пришлось справляться самому, орудуя своей «натуральной» логикой, еще очень «гимназической», и минуя всякую методологию. Я с головой погрузился в