Коронация - Левиафан Кейн

четыреста рублей в смете этого года не было. В апреле подрядчик посмотрел на брод и отказался везти лес до Заречья: гружёная подвода не пройдёт.

Управа перенесла училище в Дубровно, при тракте, в трёх с половиною верстах.

Я спросил, что будет зимою.

— Зимою лучше летнего, — сказал Лапин. — Уза станет, и по льду хоть что вези.

Это было верно, и я это проверил тут же, спросив у мужика, поившего лошадь, когда становится Уза и держит ли лёд подводу. Мужик ответил, что становится в ноябре, а держать держит, и что зимою в Дубровно ездят напрямик и выходит две версты, а не три с половиною.

Так я и записал: зимою — две версты по льду.

В Дубровне сруб стоял под крышей, шесть венцов уже проконопачены, печей ещё не клали, и печник был назначен из своих, деревенский. Подрядчик показал мне договор и сроки, и сроки сходились, и я спросил про печи, и мне сказали, что печи кладут в августе, как всегда.

Я записал и это.

При постройке оказался учитель.

Его звали Хмелёв, был он молод, назначен весной, ждал открытия и приехал из уездного города посмотреть на своё будущее место, и стоял у сруба один, без всякой надобности, как стоят у дома, в котором предстоит жить.

Он спросил про парты — сделают ли к декабрю или ставить скамьи. Ему ответили, что сделают.

Он спросил ещё, будет ли фонарь у крыльца, и ему ответили, что о фонаре в смете не сказано.

И потом он спросил третье.

— А дрова кто возит?

— Заречье, — сказал Лапин. — По приговору. Сорок восемь дворов, по подводе с тягла.

Хмелёв помолчал и спросил, где училище.

— В Дубровне, — сказал Лапин.

Разговор прервал подрядчик: позвал смотреть колодец. Вода стояла на трёх с половиною саженях.

Я записал глубину колодца.

* * *

В управу мы вернулись к четырём.

Лапин пошёл за книгами по отоплению, а я сел ждать лицом к председательскому столу.

Над столом висел мой портрет.

Он висел там, вероятно, третий год, и был из недорогих, печатный, в раме под золото.

Я на него посмотрел.

Письмоводитель, мальчик лет девятнадцати, поднял голову от бумаги и посмотрел туда же.

Потом на меня.

Потом опять туда.

Он не сказал ничего. Он встал и вышел.

— Пётр Иванович, — сказал я.

— Вижу, ваше величество.

Через сорок минут приехал исправник.

Он вбежал и стал у двери. Он не знал, что говорить, и не сказал ничего. Мундир был застёгнут не на ту пуговицу.

Первое, что он сделал, придя в себя, — послал телеграмму в Псков.

Губернатор ответил через полтора часа, что выезжает. От Пскова восемьдесят вёрст, и раньше утра он приехать не мог, и не приехал, и я его в тот раз не видел.

Через час приехал уездный предводитель дворянства. В мундире, с орденами и не по погоде.

За ним протоиерей.

Потом откуда-то нашли ковёр.

Ковёр расстелили от крыльца до стола. Он был короток и не доставал двух шагов. Эти два шага заложили половиком.

Предводитель начал речь. В речи была радость, была неожиданность, было усердие. Чисел в ней не было.

Я слушал и смотрел на Лапина.

Лапин стоял у стены с книгами под мышкой и не подходил.

Я подозвал его и спросил при всех, сколько дворов в Заречье.

— Шестьдесят три, — сказал он.

И больше он в тот день не сказал ничего.

Я пробыл в Порхове ещё три часа.

Мне показали больницу. Мне показали пожарный сарай. Мне показали богадельню.

Всё было чисто. Везде стояли люди.

Кто-то догадался спросить, не угодно ли осмотреть постройку училища. Я ответил, что уже осмотрел. Предводитель этому удивился и переспросил когда.

Ни одной цифры из этих трёх часов я в книжку не записал.

Выехали в девять вечера. Провожать вышел весь город.

Мальчика-письмоводителя я больше не видел.

* * *

На обратной дороге я положил записную книжку на колени и провёл черту сверху донизу. Слева написал: «До портрета». Справа: «После».

Коляска качалась на выбоинах, и левый столбец вышел кривым. Четыре часа: вечер второго июля в управе, утро третьего в Заречье и Дубровне. Рубль сорок раскладки. Три рубля сорок и два девяносто за пуд льна. Разница, за год выросшая с тридцати копеек до пятидесяти. Апрельский брод по грудь лошади. Мост в четыреста рублей, которого нет в смете. Фундамент с ульями в трёх с половиною верстах от того, что строится.

На правой половине я написал: «Три часа». Ниже — «чистая больница».

Больше вспомнить не удалось.

Я показал страницу Свешникову. Он держал её за нижние углы, чтобы лист не хлопал на ветру, прочёл оба столбца и вернул, не спросив, что с ними делать.

Переменился не уезд. Переменился прибор. Я ехал сюда смотреть собственными глазами, а глаз мой оказался светящимся: куда его ни направь, там заранее вымоют пол, расстелют короткий ковёр и поставят людей у кроватей. Обыкновенное отступало на два шага — ровно туда, где кончался ковёр.

Четыре часа я получил, назвавшись чужим именем. Они кончились, когда письмоводитель узнал лицо с портрета; в следующем уезде уже предупредят.

На пустой строке под двумя столбцами я написал: «Стало быть, ездить должен не я».

В поезде, после Луги, лампа над столиком дрожала вместе с вагоном. Я раскрыл книжку снова и на четырёх строках разместил будущую проверку. Не тот, кто подписывал соглашение; не тот, кому потом принимать отчёт. Двое из разных ведомств и оба не из проверяемого уезда. Уезд — по жребию при посторонних. День назвать утром, даже самим едущим.

Последнее слово пришлось дописывать дважды: на стыке рельсов карандаш соскочил и перечеркнул «утром». Свешников, сидевший напротив с портфелем на коленях, посмотрел на перечёркнутое.

— До отъезда они не будут знать куда?

— До отъезда — будут. С утра.

— А уезд?

— Когда увидит их на крыльце.

Он снял очки, подтянул проволоку на дужке и надел снова.

— Значит, один будет смотреть бумаги, другой — дорогу.

Я приписал это между строк и первым поставил имя Лапина. За два дня он ни разу не сказал, что всё в порядке; всякое число произносил с паузой, будто оставлял место для возражения. Рядом с именем я написал: «Печи кладёт сам».

В смете две печи стоили сто восемьдесят рублей, хотя подрядчик просил двести сорок. Лапин объяснил разницу мимоходом: у себя в