Коронация - Левиафан Кейн

увидел, как выглядит расстояние, когда его не сокращают ради тебя, и увидел, между прочим, что расстояние это ничем не занято: восемьдесят вёрст между губернским городом и уездным, и на всём протяжении их — четыре станции, две деревни при тракте, кабак и ни одного места, где бы кто-нибудь что-нибудь считал.

Уездная земская управа помещается в Порхове в двухэтажном каменном доме на площади, и второго июля к вечеру там сидели двое: письмоводитель и член управы, оставшийся дежурить, — Родион Ильич Лапин.

Ему было за пятьдесят, он был из мелких землевладельцев уезда, служил в управе третье трёхлетие и говорил медленно, ставя после всякого числа маленькую паузу, как ставят точку.

Свешников объяснил, что мы из земского отдела, по постройкам.

Лапин достал книги и разложил их. Он не спросил, отчего проверяющие приехали в восемь вечера и без предупреждения, и не стал говорить, что всё в порядке, а стал показывать.

Смета на училище при селе Дубровно вышла в три тысячи восемьсот сорок рублей: сруб, крыша, полы, две печи, квартира учителю в две комнаты, ретирад, колодец, забор. Четверть — уездная, девятьсот шестьдесят рублей. Остальное шло по нашему июньскому соглашению.

Я спросил, откуда уезд возьмёт свои девятьсот шестьдесят.

— Раскладкою, — сказал Лапин. — Она у нас уже разложена, ваше высокородие. По земле и по душам, выходит рубль сорок на двор.

— А деньги когда?

— В ноябре.

— А платить подрядчику?

— В июле и в августе.

Он прибавил, что банк городской общественный ссудит под будущую раскладку и возьмёт своё, и что так делается всегда и худого в этом нет.

Я спросил, сколько банк берёт.

— Шесть, — сказал он. — На четыре месяца выходит рублей девятнадцать с копейками.

Девятнадцать рублей на девятьсот шестьдесят есть плата за то, что мой срок стоит в июле, а уездный доход в ноябре, и никто из нас двоих этого не выбирал: я поставил июль потому, что строить надо летом, а ноябрь стоит в уезде потому, что раньше ноября у людей денег не бывает, и оба обстоятельства верны, и между ними лежат девятнадцать рублей, которых нет ни в моей смете, ни в его.

Я это записал и после долго думал, что таких девятнадцати рублей в моём календаре, вероятно, много, и что счесть их можно только на месте, ибо в Петербурге видна одна сторона зазора, а другая никогда.

Я спросил, чем платит двор.

Двор в Порховском уезде платит льном. Не хлебом, не отхожим промыслом, не извозом, — льном, потому что лён здесь родится, и мнут его, и треплют, и продают волокном, и другой живой копейки в этих местах нет вовсе. Деньги у двора бывают дважды в год, и оба раза после льна.

— Почём нынче пуд?

Лапин ответил не сразу.

— В управе у нас справочная стоит три сорок, — сказал он. — А берут на месте два девяносто.

— Отчего разница?

— Оттого, что справочную пишут по бирже, а покупает не биржа.

Я спросил, велика ли разница в прошлом году.

Он полез в книги и нашёл: тридцать копеек. Нынче пятьдесят.

Двор в этом уезде продаёт в год пудов двадцать пять, много тридцать. Двадцать копеек лишней разницы на двадцати пяти пудах есть пять рублей.

Пять рублей против рубля сорока раскладки на моё училище.

То есть моя школа стоит двору в три с половиною раза меньше, чем то, чего я не назначал, о чём меня не спрашивали и чего я, сидя в Петербурге, не увидел бы никогда, потому что в моих сводках стоит справочная цена — та, которую пишут по бирже.

— Отчего разница выросла?

— Не скажу, ваше высокородие. Скупщики говорят — заграница даёт меньше. А по чём заграница даёт, я не знаю, я в уезде живу.

Я спросил напоследок то, ради чего приехал.

— Родион Ильич, отчего вы ничего не запрашивали?

Он поднял на меня глаза и подумал, прежде чем ответить, и это была единственная его пауза за вечер, поставленная не после числа.

— Запрашивали. По мосту через Узу.

— Когда?

— В восемьдесят девятом. Ответ пришёл через год с четвертью: отказать за неимением средств. Мост с той поры и стоит в наших сметах последнею строкой, а больше мы не писали.

Свешников спросил, отчего же не написали теперь, когда дело новое и деньги новые.

— Оттого, ваше благородие, что покуда ответ придёт, у нас кончится лето. Мы не пишем, а делаем, как выходит, и доносим, как надобно. Оно и вам покойнее.

Он сказал это без всякого вызова, тем же голосом, каким называл рубль сорок, и вернулся к книгам.

* * *

Наутро поехали смотреть постройку, и Лапин повёз нас сперва не в Дубровно, а в Заречье.

Заречье лежит от тракта в трёх верстах с половиною, за речкою Уза, и в нём шестьдесят три двора. Училище по всем четырём признакам приходилось ставить именно там: недоимка на душу худшая в волости, до ближайшей школы девять вёрст, помещения готового нет, и приговор схода имелся — двадцать шестого марта сорок восемь домохозяев из шестидесяти трёх обещали по подводе однополенных дров с тягла и по два рубля.

Мы приехали, и Лапин показал мне фундамент.

Бутовый камень, выведенный в четыре ряда, прямоугольник шагов двенадцати на восемь, и внутри него по июлю уже стояла трава в колено. Кто-то из соседнего двора держал в углу этого прямоугольника ульи.

Камень возили зимою, по санному пути, те самые дворы, что подписали приговор двадцать шестого марта. Пятнадцать не подписали, и Лапин назвал причину без запинки: эти пятнадцать стоят на том берегу, детей школьного возраста в них четверо, и сход их к подписи не принуждал, потому что за реку своё дитя не пошлёшь, а платить за чужое никто не станет по доброй воле.

Я походил по фундаменту вдоль и поперёк. Камень был положен хорошо, ряды выведены под шнур, углы связаны, и человек, клавший его, знал своё дело и делал его для того, чтобы на этом стояло.

Из деревни на нас никто не вышел.

— А воз и ныне там, — сказал Лапин и тронул носком сапога камень верхнего ряда.

Я спросил, отчего перенесли.

Он объяснил.

Лес шёл из казённой дачи за двадцать вёрст, по сорок брёвен на подводе. Дорога к Заречью переходила Узу вброд: летом по бабку, в апреле по грудь лошади.

Моста за