Коронация - Левиафан Кейн

Он поднял голову.

— И заметьте: он приписал её после того, как я его уезд уже выбрал. Ему нечего было выгадывать. Ему уже дали.

Вот на этом я и просидел остаток вечера.

Человек, у которого в кармане уже лежало казённое обязательство, вышел на дорогу, посмотрел на овраг и добавил себе работы на тысячу четыреста рублей и на два месяца хлопот. Не потому, что боялся проверки, — проверка была позади. И не потому, что кто-нибудь велел. А потому, что иначе школа стояла бы закрытой шесть недель, и он это увидел.

Наказать его за то, что он неправильно разослал бумагу, значило научить всех остальных не ездить смотреть овраги.

Тарасенков пришёл на другое утро и попросил дозволения оставить у себя список с объяснения Кузьмина.

— Зачем он вам?

Он откашлялся, пробуя голос.

— Ваше величество, я девять лет по этой части и всякий раз находил я до сих пор одно и то же. — Он помолчал. — А тут человек прибавил себе работы. Я такого в деле не встречал и, признаться, не поверил бы, если бы не сам разбирал.

— И что вы намерены с этим делать?

— Показывать младшим. У нас их учат, что всякое расхождение есть след. Пусть знают, что след бывает и в другую сторону.

* * *

Двадцать второго мая я подписал правило. Всякая бумага по программе имеет редакцию.

У редакции есть номер и число. Номер берётся из журнала исходящих того учреждения, которое бумагу составило, и пишется на самой бумаге, наверху, крупно, а не в углу мелким шрифтом.

Никакая правка не отменяет прежней бумаги молча. Прежняя не уничтожается и не подчищается; на ней делается отметка, что она заменена такою-то редакцией от такого-то числа.

И главное: изменённая бумага идёт по всем тем дорогам, по которым шла первая. По всем, а не по той, которая под рукою.

Проверить это можно одним движением: у меня на столе должны лежать две бумаги с одним номером редакции. Если номера разные — работать нельзя, и не потому, что кто-то украл, а потому, что кто-то из двоих читает вчерашнее.

Я ничего не запретил. Ни исправлять смету после отсылки, ни ездить смотреть овраги, ни посылать бумаги прямо, минуя губернатора. Всё это осталось дозволенным. Прибавилось единственное: у всякой бумаги отныне есть возраст, и он написан на ней сверху.

Цена обнаружилась немедленно, и обнаружил её Свешников, который к тому времени уже осмелел настолько, что возражал мне, не дожидаясь позволения.

— Ваше величество, это прибавит к всякому изменению по неделе.

— Считайте.

Он посчитал.

Выходило хуже, чем неделя. Всякая правка теперь требовала: составить, занумеровать, отметить прежнюю, разослать по двум дорогам, дождаться, покуда обе дойдут, и только потом работать по новой. По земской почте, при уездных расстояниях и весенней распутице, это давало от восьми до четырнадцати дней.

— А ежели их будет много?

— Их будет много, — сказал я. — Восемь уездов, три года и четыре проверки. Их будет очень много.

Я подписал.

Замедление можно было заложить в сроки. Работа по разным редакциям дала бы тихую ошибку: первого декабря школу принимают, моста нет, а оба исполнителя правы — каждый работал по своей бумаге.

И всё-таки подписывал я это с неохотой, какой сам от себя не ждал.

До пятого июня оставалось четырнадцать дней, а я собственной рукой прибавлял ко всякому будущему исправлению по полторы недели — то есть заранее соглашался на то, что первого сентября мы придём к готовности впритык, а не с запасом, и что за этот запас, если он где-нибудь понадобится, платить будет уже не бумага, а люди на стройке.

Быстро и неправильно — соблазн, устроенный так, что расплата приходит не к тому, кто соблазнился.

И ещё одно я записал отдельной строкой, потому что без него правило работало бы вполовину: раз в редакции стоит номер и число, то всякий, кто получил бумагу, обязан посмотреть на этот номер прежде, чем начать по ней работать, — и если у него на руках номер меньший, чем у соседа, он останавливает не соседа, а себя.

Останавливать себя куда труднее, чем другого. Но это единственное действие, которое человек может совершить, не спрашивая ни у кого разрешения.

Уезд из программы я не тронул.

Мост я внёс отдельной строкой и велел записать в основание: дорога к школе в худший сезон входит в описание работ наравне со зданием.

Кузьмину я не объявил ни выговора, ни благодарности.

Ему послали выписку из нового правила и предписание впредь рассылать редакции по обеим дорогам. И отдельно, третьей строкой, — распоряжение уплатить ему прогонные за поездку к оврагу, которых он не просил и в смету не вносил.

Из всей бумаги, я думаю, он понял только третью строку.

Этого было довольно.

* * *

Двадцать шестого мая пришла депеша из Москвы.

Длинная. Дядя писал сам.

На поле у него вышло то же самое.

Полевая опись дошла до дальнего края и там разошлась с планом дворцового ведомства. На плане у оврага показана насыпь, отсыпанная в прошлом году. В описи её нет.

На месте её тоже нет. Не досыпали.

Обе бумаги подлинные. Обе подписаны. Обе верны на своё число.

Дальше шло то, ради чего писалось.

«Двух подлинников не бывает. При двух подлинниках всякий работает по тому, который ему выгоден, и виновного нет. Прошу разрешить: по коронационному делу иметь один подлинный экземпляр, хранимый в Москве при генерал-губернаторской канцелярии, все прочие считать выписками, силы не имеющими. Отвечаю за него я».

Я прочёл это трижды.

Он предлагал свести всё к себе и отвечать головой. Вместе с подлинником к нему уходило последнее слово о том, какая бумага действует на поле; я в Петербурге узнавал бы об этом после. Опаснее всего было то, что предложение работало. До назначенного мною срока оставалось десять дней.

Глава 8

Пятое июня

Отказать было нельзя.

Право отказать у меня было, и он это знал лучше меня. Но при двух подлинниках всякий работал по тому, который ему выгоден, и виноватого не было. Ответить на это «нет» — значит объявить, что дело для тебя важнее правды, и объявить это человеку, который через одиннадцать месяцев отвечает в Москве за твою жизнь.