Коронация - Левиафан Кейн

Он сказал это, глядя в пол, но сразу, не дожидаясь моего вопроса.

— Хорошо. Тогда вы к итогу не притрагиваетесь. Ни к одной сумме. Покуда вам не покажут чужой.

— А что же мне делать?

— Смотреть, как это будут делать двое других, и молчать, покуда они не кончат. Если ошибутся — вы увидите. Но увидите после, а не вместо.

Он сел в углу — на тот самый стул, где в феврале сидел я.

Двоих я взял по декабрьскому правилу: один от моей канцелярии, другой от государственного контроля. Работают порознь по одному заданию и сравнивают только в конце.

Задание я написал сам, и в нём не было слова «сумма».

«Установить, какая из двух бумаг составлена позже. Восстановить, что именно и когда было в неё внесено, кем внесено и каким путём каждая из бумаг шла от уездной управы до Петербурга. Итоговых чисел не сличать до особого распоряжения».

Чиновник государственного контроля прочёл и поднял брови.

— Ваше величество, тут ведь ищут не то. Тут разница в тысячу четыреста рублей — стало быть, ищут, куда они делись.

— Тысяча четыреста рублей никуда не могли деться в мае: их ещё не выдавали. Значит, разница не в деньгах. Разница в бумаге.

* * *

Они работали одиннадцать дней.

Никто из двоих ни разу не выехал из Петербурга.

Шли они врозь и шли по-разному.

Мышецкий начал с бумаги. Тарасенков — с людей.

Мышецкий разложил обе сметы по строкам и завёл третий лист, куда выписывал только различия. Строк оказалось четыре. Тарасенков в те же дни писал запросы: в губернское правление, на почтамт, в казённую палату. Он не спрашивал, кто виноват. Он спрашивал, когда что вышло и кто расписался в получении.

Первое, что они сделали, — сняли с обеих смет описание того, чем эти бумаги были снаружи.

Формат. Бумага. Водяной знак. Чернила. Почерк основного текста и почерк цифр. Оттиск печати и то, как он лёг: ровно, косо, с двойным нажимом.

Ни водяной знак, ни чернила ничего не дали. Бумага одна и та же. Чернила одни и те же. Почерк один.

Значит, писал один человек. И писал не таясь.

Второе — конверты.

Казённый пакет пришёл через губернатора, как и положено по земскому Положению: постановления собраний управа представляет губернатору в копиях. Штемпель на нём стоял губернского города, число двадцать девятое апреля.

Второй пакет пришёл прямо от управы, минуя всякое начальство, и штемпель на нём был уездный, число двадцать шестое.

Третье — они запросили в самой управе не документ, а журнал исходящих бумаг.

Не смету. Журнал: что вышло, за каким номером и какого числа.

Тут они сошлись, не сговариваясь.

Мышецкий пришёл ко мне утром десятого дня и сказал, что различий четыре и все четыре — одна работа: мост, сваи, настил, перила. Не разные хищения. Одна вещь, расписанная по четырём строкам.

Тарасенков пришёл в тот же день после обеда и сказал другое: что бумага с меньшим числом ушла раньше.

Каждый из них по отдельности этого не доказывал. Вместе — доказывали.

Ответ из управы пришёл на седьмой день и был скучен и точен.

За апрель из управы вышло две бумаги по этому делу.

Номер сто девятый — двадцать шестого числа.

Номер сто восемнадцатый — двадцать девятого.

Чиновник государственного контроля принёс мне это на четвёртый лист.

— Ваше величество, подделок не бывает с журнальными номерами подряд. Подделыватель ставит один номер.

* * *

Двадцатого мая пришло объяснение от секретаря уездной управы.

Звали его Кузьмин, служил он давно и писал так, как пишут люди, привыкшие, что их бумаги читают не до конца: сперва всё главное, потом извинения.

Дело было вот в чём.

Смету на школу они составили в марте и в марте же переслали: школа ставилась в казённом здании, стоявшем пустым с восемьдесят девятого года, и деньги считались на починку крыши, на две печи, на полы, на окна с двойными рамами и на жалованье учителю, которого предполагалось выписать из уездного города к августу.

В конце апреля к ним приехал податной инспектор — тот самый, который в феврале писал по их уезду опись, — и приехал не с проверкой и не за бумагами, а по своему собственному окладному делу, и уже на крыльце, отряхивая шинель, между прочим спросил, каким же путём дети пойдут в эту школу весной.

Кузьмин ответил: через овраг.

Инспектор спросил, что там за овраг.

Пошли смотреть, и, судя по объяснению, шли они туда версты полторы по такой грязи, что инспектор потом три дня сушил сапоги у хозяйки, а Кузьмин, человек аккуратный, счёл нужным об этом упомянуть.

Овраг ежегодно перерезал весенней водой дорогу от трёх деревень к селу. В апреле его переходили по двум неизвестно кем положенным брёвнам; взрослые шли с палкой, детей в распутицу не пускали.

Кузьмин пересчитал.

Считал он неделю, и считал не деньги, а дни: сколько недель в году эта дорога непроходима для восьмилетнего ребёнка. Вышло, что школа, выстроенная в этом самом казённом доме со всеми её починенными крышами, двойными рамами и выписанным из города учителем, будет каждую весну стоять закрытой шесть недель подряд — не по нерадению, не по недостатку дров и не оттого, что учитель запил, а единственно оттого, что к ней в эти шесть недель нельзя дойти.

И он приписал мост.

Тысяча четыреста двадцать рублей: пять свай, настил, перила и работа артели в две недели.

И вот тут он сделал единственное, за что его следовало наказать, и сделал это, я убеждён, не думая ни секунды.

Он послал исправленную смету туда же, куда посылал первую, — губернатору, по установленному порядку, за номером сто восемнадцатым.

А в Петербург прямо, «на всякий случай», ушла та, которую он отправил тремя днями раньше, до всякого моста.

Две редакции одной сметы ушли по разным дорогам, и ни на одной не было написано, которая новее.

Я перечёл объяснение, отложил и посмотрел в окно на Неву, по которой уже шли барки. Бумага, из-за которой поднялся шум, оказалась лучше, чем от неё ждали.

Потом позвал Свешникова.

— Пётр Иванович. Теперь смотрите.

Он взял оба листа, положил их так, как кладут перед собою счёты, и прошёл по строкам сверху вниз, шевеля губами.

На четырнадцатой строке остановился.

— Мост, — сказал он. — Ваше величество, это