Коронация - Левиафан Кейн

Лобанов подтвердил, что Берлин пойдёт первым и пойдёт охотно, а Париж пойдёт следом, потому что ему нужно, чтобы мы смотрели на восток, а не на Эльзас; и что каждый идёт со своей выгодой, но идти будут вместе. Требования подаются в один день, но не общей бумагой, а каждым правительством порознь: так никто не связан чужой резкостью.

— Германская нота будет резче нашей, — прибавил он. — Много резче. Я вчера читал набросок и просил бы, чтобы наша с ней рядом не стояла.

— Не будет стоять, — сказал я.

Тогда заговорили военные, и разговор пошёл о том, чем подкрепить требование, и в бумагах появилось слово «мобилизация», и речь шла о войсках Приамурского округа, и о том, что демонстрация нужна не для войны, а для того, чтобы требование не сочли пустым.

Генерал-адмирал сказал, что флот готов.

Дядя Алексей Александрович пятнадцатый год стоял во главе флота и морского ведомства, приходился мне дядею и говорил всегда одно и то же с одинаковой прекрасной лёгкостью: что за флот его величество может быть покоен. Он назвал число вымпелов, которые могут быть в тихоокеанских водах к осени, и назвал его не заглядывая в бумагу; а управляющий министерством адмирал Чихачёв, сидевший рядом с папкою, в бумагу заглянул, но поправлять не стал.

Число мне понравилось. Оно было круглое.

Я спросил, сколько из этих вымпелов способны выйти в море нынче, а сколько чинятся; сколько угля надобно им на переход и где этот уголь лежит.

Генерал-адмирал ответил, что подробности представит министерство.

— Когда?

— К осени.

Чихачёв записал.

За весь день это был единственный ответ, после которого мне захотелось встать и выйти, — и я не встал, потому что выходить было пока некуда: своего человека в морском ведомстве у меня не имелось ни одного, и завести его в этом году я не мог никаким способом.

А потом сказал Обручев.

Николаю Николаевичу Обручеву было шестьдесят пять лет и он всю жизнь занимался единственным делом: считал, чем воюют, а не тем, как воюют. Он говорил сидя, не повышая голоса и глядя в свои листки, и говорил недолго.

Он сказал, что при всяком решении нынешнего дня Россия ни при каких обстоятельствах не должна дать втянуть себя в войну на том берегу.

Воевать пришлось бы за десять тысяч вёрст, против державы с сорока миллионами населения и собственной промышленностью. У японцев всё под рукою; у нас каждое ружьё и каждый патрон идут морем кругом света либо одноколейною дорогою, которая ещё не достроена.

Он назвал, сколько составов в сутки дорога способна пропустить нынче и сколько потребуется. Разница между двумя числами была такова, что за столом перестали переговариваться.

— И это, господа, если мы будем возить одни патроны. А возить придётся людей, лошадей, овёс и уголь.

Витте возразил, что о войне никто и не говорит и что вся суть предприятия в том, чтобы её не было.

— Разумеется, — согласился Обручев. — О войне никогда никто не говорит. Я говорю не о войне, а о том, чем мы её вести будем, ежели она случится не по нашему желанию.

И замолчал, и до конца совещания сам рта больше не раскрыл.

Листки Обручева остались раскрыты. На верхнем стояли два числа: сколько составов дорога пропускает и сколько война потребует. Между ними было пустое место шириной в ладонь.

Я попросил повторить оба. Обручев повторил, не заглядывая в листки. Чихачёв записал первое, задержал перо над вторым и всё-таки записал его рядом, не округляя.

Витте ходил за его спиной. На пустое место между числами он ни разу не посмотрел.

Я знал, чем оно наполнится через десять лет, и не мог предъявить этого знания никому за столом. Сказать «не трогайте» значило бы потребовать веры в мою память. После января такую веру первым делом отнесли бы к врачу.

Я подвинул Чихачёву чистый лист.

— Три условия моего согласия. Пишите каждое отдельно.

Перо скрипнуло.

— Первое: чего именно Россия хочет получить и сколько будет стоить удержать полученное.

Лобанов назвал дорогу через Маньчжурию. Чихачёв записал. Назвал незамерзающую гавань; против неё оставили пустую строку для цены. Потом кто-то произнёс благодарность Китая.

— Не пишите, — сказал я.

Чихачёв промокнул перо, хотя на бумаге ещё ничего не было.

— Благодарность не удерживают войсками и не предъявляют ко взысканию. Её в перечне нет.

На втором листе я велел написать: всё приобретаемое на том берегу приобретается открытым договором с Китаем, за названную плату и после того, как военное ведомство подпишет цену обороны. Ни временной стоянки, которая от времени сделается арендой, ни аренды, которая сделается владением, потому что к ней привыкли.

Витте остановился.

— Это свяжет руки. Случай на Востоке не приходит вместе с готовым расчётом.

— Тогда он уйдёт к тому, кто свой расчёт приготовил раньше.

— И вы его отпустите?

— Если у меня вместо цены будет одно желание — отпущу.

Витте отвернулся к окну. Лобанов придвинул второй лист к себе и прижал пальцем угол.

— Я видел три приобретения по случаю, — сказал он. — Все три брать было почти даром. Оборонять — вдесятеро дороже.

Чихачёв дописал строку до конца.

Третий лист Витте прочёл через его плечо ещё до того, как высохли чернила. Донесение требовалось не о японском правительстве, а о японских газетах, училищах и разговорах в домах: первое через полгода, второе через три года, третье через шесть лет — мне лично, кто бы к тому времени ни занимал нынешние места.

— Что вам даст японская газета, ваше величество?

— Число.

— Какое?

— Через сколько лет они соберутся.

Витте посмотрел на Обручева. Старик уже сложил свои листки и не поднял головы.

Когда прочие уже вставали, Обручев сложил свои листки вчетверо. Я придержал их ладонью.

— Николай Николаевич, эти два числа мне нужны на бумаге.

— Мнение моё в журнале записано, ваше величество.

— Мне не мнение нужно. Мне нужен счёт. Не план войны — счёт. Сколько человек, сколько ружей, сколько патронов на ружьё, сколько пудов овса, сколько дней ходу, сколько составов в сутки и чего из этого у нас нет. Со всеми числами, которые вы нынче назвали, и со всеми, которых вы не назвали.

Старик посмотрел на меня довольно долго.

— Такой бумаги никто никогда не