Коронация - Левиафан Кейн

станут отбирать уезды, есть признак: готовое помещение. Не земское помещение, а готовое. Дом церковно-приходской школы, если он есть, считается по этому признаку наравне с земским, и учитель, живущий при нём, считается наравне с земским учителем. Ваши приходы входят в счёт на общих основаниях, и никто не смеет их вычеркнуть.

Он молчал дольше, чем молчал за всю нашу январскую войну.

— Вы не отказали мне, — сказал он наконец. — Вы сделали хуже. Вы поставили церковь в очередь.

— Я поставил её в счёт.

— Для вас это одно и то же слово, ваше величество. Для меня — нет.

Он попросил разрешения удалиться и у самой двери обернулся.

— Вы полагаете, что делаете дело, а вы меняете основание. Прежде школа стояла на том, что она приходская. Теперь она будет стоять на том, что у неё сошёлся третий столбец. Года через два вы обнаружите, что все считают правильно и никто никого не любит.

* * *

Правило я объявил на другой день.

Опись по уезду составляет не проситель.

Её составляет податной инспектор при казённой палате — тот самый человек, который и без нас сидит в каждом уезде, рассылает окладные листы и знает недоимку не по докладу управы, а по своим спискам. Земство не пишет ни сметы, ни ходатайства, ни адреса. Оно подаёт одну бумагу: приговор собрания о своей доле, — а всё остальное о нём напишет тот, кому оно не платит.

На пробном бланке было четыре узкие строки: недоимка на душу из окладных списков; готовое помещение с печью и крышей, чьё бы оно ни было; расстояние до ближайшей школы; приговор собрания о половине, трети или четверти расходов.

Свешников провёл пальцем сверху вниз. Строки о богатстве губернии, о статистическом бюро и об умении писать ходатайства на листе не было. Земству оставалось постановить свою долю. Остальное вписывал человек, которому оно не платило.

Дальше я сделал то, чего от меня не ждали и чего мне самому не хотелось.

Я вышел из счёта.

Названия уездов и губерний вписывались в верхний угол листа, и угол этот отгибался и заклеивался сургучом ещё в казённой палате, до отсылки. В Петербург приходили описи с номерами. Считали трое: податной инспектор от финансового ведомства, чиновник государственного контроля и выборный от земства той губернии, которая в отбор не входила вовсе. Ни один из троих не подчинялся другим двум и ни один — мне.

Свешников загнул верхний угол пробного бланка. Бумага пружинила и разворачивалась обратно.

— И имени вы не увидите, ваше величество?

— Не увижу.

Он поправил очки и спросил другое:

— А ежели выйдет дурно, ваше величество?

— Тогда выйдет дурно по правилу, а не по моему хотению, и правило можно будет поправить. А если я стану считать сам, поправлять придётся меня.

Он ещё держал угол пальцем. Я вынул лист, и тот сразу распрямился. Моего имени на нём тоже не было.

Отказ я велел готовить заранее и рассылать в один день с согласием, а не после.

В отказе стояли не слова «за недостатком средств», а те же четыре числа, место уезда в общем ряду и одна строка о недостающем признаке.

Сургуч вскрывали двадцать шестого февраля, в той же угловой комнате нижнего этажа, только теперь без скамей и без просителей.

Трое сидели за столом, я — у окна, там же, где в прошлый раз.

Описи лежали двумя стопками: прошедшие по всем четырём признакам и не прошедшие. В прошедшей было восемь листов. Инспектор развернул перочинный ножик и стал подрезать сургуч, а чиновник государственного контроля читал вслух номера — сперва номер, потом четыре числа, потом название, вышедшее из-под отогнутого угла.

— Нумер девятнадцатый. Недоимка два рубля одиннадцать копеек на душу. Помещение имеется, ведомство духовное. До ближайшей школы девятнадцать вёрст. Доля четверть. — Он отогнул угол. — Пензенская, Нижнеломовский уезд.

Выборный от земства записывал.

Ножик, бумага, чей-то кашель, запах горячего сургуча.

Второго названия я ждал уже с неприятным чувством, а к четвёртому понял, что оно не пройдёт.

Ни Московской. Ни Полтавской. Ни Черниговской. Ни одной из тех, что прислали первыми свои прекрасные сметы и первыми исполнили январское слово, в списке не было вовсе.

Богатые земства проиграли на первом же признаке — на недоимке, которой у них не набралось.

Дважды я открывал рот.

В первый раз — чтобы спросить, нельзя ли считать не на душу, а на десятину; во второй — просто чтобы сказать что-нибудь. Оба раза закрыл, и оба раза это стоило мне усилия, какого я не ожидал от простого сидения на стуле. Правило было моё, стол был не мой, и всякое моё слово тут делало трёх человек за столом свидетелями, а не счётчиками.

Через две недели это назовут обманом, и назовут в тех самых собраниях, где мне в январе рукоплескали.

Ещё две губернии, попавшие в восьмёрку, я предпочёл бы не видеть там никогда: в одной сидел губернатор, о котором я знал слишком много, в другой — предводитель, привозивший коробку с пастилой.

Через две недели московское собрание постановило просить разъяснения. Полтавское постановило то же и прибавило к своему постановлению вопрос, на который отвечать было и легко, и бесполезно: по какому признаку губерния, первою исполнившая волю государя, оказалась ниже тех, кто не исполнил её вовсе.

Ответ у меня был. Они оказались ниже по недоимке, которой у них почти нет, и по расстоянию до ближайшей школы, которое у них короче двенадцати вёрст. То есть ниже они оказались оттого, что живут лучше.

Такой ответ никого никогда не убеждает. Он всего лишь верен.

Отказы ушли в тот же день, что и согласия, и в каждом стояли четыре числа по этому самому уезду, место в общем ряду и одна строка о том, какого признака недостало. Спор о числе решается проверкой, а спор о справедливости не решается ничем.

А потом чиновник государственного контроля, складывавший листы, задержал один и подал мне.

— Ваше величество, тут, изволите видеть, странность. Не порок, а странность.

Опись была из уезда, который вышел в восьмёрку вторым по счёту.

Недоимка подтверждена двумя источниками и сходится до копейки. Помещение есть, с печью, крышей и указанием ведомства. Расстояние до ближайшей школы — двадцать две версты. Приговор собрания приложен, доля четверть, подписи в порядке.

Все четыре признака сошлись, и сошлись так, будто их подбирали.

— Что вас смущает?

— То, ваше величество,