Коронация - Левиафан Кейн

— Чего же?

— Ошибки.

Глава 4

Москва не бумага

Первого марта пришли восемь счётов, по два на каждый предмет, и семь пар из восьми сошлись настолько, что спорить было не о чем.

Восьмая пара разошлась вдвое с лишком.

Предмет назывался «стояние», и вопрос в нём был один: сколько народу вмещает поле. Двор считал по саженям и вывел четыреста сорок тысяч. Москва считала по опыту восемьдесят третьего года и вывела двести с небольшим. Разница между этими двумя числами составляла население доброго губернского города, и по правилу, написанному в феврале, работы по спорному предмету останавливались в тот же день.

Они и остановились.

Спорить об этом по телеграфу было бессмысленно, а посылать третьего счётчика — значило получить третье число.

Двадцатого марта я поехал в Москву.

Дядя встретил меня на вокзале.

Никакой пышности. Никакой депутации с хлебом. Полурота почётного караула, обер-полицмейстер в двух шагах позади, московский губернатор Булыгин с папкой, четыре экипажа и на всё про всё одиннадцать минут от вагона до саней.

— Ваше величество, — сказал он, — поле осмотрим до обеда. Оттепель, к вечеру раскиснет.

Сергей Александрович был выше меня на полголовы, сух, прям и в свои тридцать семь выглядел человеком, который никогда в жизни не сидел развалясь. Говорил он ровно и коротко, сперва вывод, потом одно основание, и ни разу за всю дорогу не упомянул ни приостановленных подрядов, ни февральских депеш.

Ехали по Петербургскому шоссе.

Снег на нём лежал серый, изъезженный до земли посередине и грязный по краям, и вдоль всей дороги, сколько хватало глаз, тянулись дровяные склады, трактиры, огороды под талым настом и заборы, заборы, заборы. Через версту влево ушла просёлочная дорога, и по ней, увязая по щиколотку, шли трое с санками.

От Николаевского вокзала до Петровского дворца ехали мы без малого сорок минут. Я считал по часам, оттого что считать было больше нечего.

Сорок минут в санях. По расчищенной дороге, доброй упряжкой, с околоточным на каждом перекрёстке.

Человек пройдёт эти семь вёрст часа за два с половиной. С мешком и с ребёнком на руках, по такому снегу — за три.

А приедет он не с этого вокзала.

Я смотрел на дорогу, уходящую влево, дольше, чем следовало.

— Мне не хватает одного, — сказал я. — Вашего счёта по стоянию.

— Он у вас с первого марта.

— У меня два счёта, и они не сходятся вдвое.

— Знаю, — сказал дядя. — Ваш порядок работает. Работы по этому предмету я остановил первого числа сам, как и написано.

Он сказал это без единой шпильки, ровно, и оттого сказанное было хуже всякой шпильки: он показывал, что исполняет мою собственную бумагу строже, чем я сам бы потребовал.

У Петровского дворца свернули.

Дворец стоял красный, тяжёлый, с башенками, весь в мокром снегу. Возле подъезда уже ждали: капитан Шеин от штаба округа, приданный к счёту прохода, инженер городской управы и двое полицейских чинов с планшетами. Все они мёрзли и все явно стояли тут не первые полчаса.

На мольберте у крыльца стоял план.

План был превосходный.

Он был вычерчен заново, не тот февральский, и на нём было всё, чего в февральском не было: овраг, промоины, старые ямы, отметки высот, линия будок, отнесённая от оврага, и дорожки, помеченные красным, — маршрут осмотра.

— Пойдём отсюда, — сказал дядя, ведя пальцем по красному. — Здесь линия будок. Здесь павильон. Отсюда виден овраг во всю длину. Обратно вот тут, мимо бараков, и к дворцу.

Красная нитка шла по полю ровной петлёй, обходя всё дурное так, чтобы дурное было видно, и не заходя ни в одно место, где сапог провалился бы выше щиколотки.

Он ничего не прятал, просто показывал.

* * *

Дорожка была прочищена. Под ногами лежал плотный наст, кое-где посыпанный песком. Дядя объяснял, инженер поддакивал, капитан Шеин молчал и считал шаги — я видел, как он губами отсчитывает по десяткам.

На повороте я спросил его:

— Капитан, сколько тут по-вашему?

— От дворца до сего места двести восемьдесят четыре сажени, ваше величество.

— А по плану?

Он глянул в свой листок.

— Двести восемьдесят.

— Значит, план верен.

— План верен, — сказал он. И, помолчав, прибавил: — По этой дороге пойдёт тот, кому её показали.

Я остановился.

Он смутился. Стал объяснять, что не о том и что не смеет. Что в лагерных сборах дорожка для начальства всегда одна, а рота ходит другой. Что всякий это знает.

— Где пойдёт рота?

Он огляделся, прикинул и показал влево, в сторону, где никакого красного не было.

— Прямо. Всегда прямо, ваше величество. Ежели цель видна, человек идёт на неё и обходит только то, чего боится.

Я сошёл с дорожки.

Первые шагов двадцать было ещё ничего. Наст держал. Потом он перестал держать, и правая нога ушла по щиколотку в кашу из снега и глины.

Позади меня стало очень тихо.

— Ваше величество, — сказал дядя.

— Я иду посмотреть, Сергей Александрович. Идите со мной или подождите здесь.

Он пошёл. И полицейские пошли, и инженер, и капитан. Один Булыгин остался у мольберта, потому что кто-то должен был остаться при плане.

Идти было тяжело.

Не страшно — тяжело. Снег держал через шаг. Под ним стояла вода. Сапог выходил с чмоканьем. Через сотню саженей я перестал думать о чём бы то ни было, кроме следующего шага. Полы шинели набрали воды и били по ногам.

Через двести саженей капитан сказал:

— Промоина.

Она шла поперёк, шириною сажени в полторы, и на плане её не было — ни на февральском, ни на нынешнем, превосходном.

— Отчего не вычерчена? — спросил дядя.

Инженер сказал, что промоина сезонная, что она стоит с оттепели до конца апреля, а после сходит, и в мае её не будет.

— В мае будущего года? — спросил я.

— Всенепременно сойдёт.

— А в мае нынешнего?

Инженер молчал.

Мы её перешли — по доске, которую нашли шагах в тридцати. Доска лежала не для нас: рядом были следы, и следы старые, значит, ходили тут постоянно и знали, где доска.

Саженей через сто капитан остановился и постучал каблуком.

Отозвалось глухо.

Раскапывали втроём