Коронация - Левиафан Кейн

докладов, потому что на нём двое умных и честных людей, каждый по своей вере, заранее написали, чем их можно опровергнуть. Такие листы редки не оттого, что люди трусливы, а оттого, что их никто не просит писать.

* * *

Решение вышло скромное. Секретарь прочёл первую строку, и никто его не остановил: сделки на золото разрешаются; всякий может условиться о платеже золотою монетой, и уговор этот имеет силу закона.

На второй строке карандаш Витте лёг поперёк листа.

— Принимать и выдавать должны все конторы и отделения Государственного банка без изъятия. Иначе выйдет половинчато, и над нами станут смеяться.

Я спросил, где лежит монета.

— В кладовых, ваше величество.

— В каких?

Карандаш остался лежать. Витте ответа не знал.

Управляющего Государственным банком вызвали к четырём часам. Он вошёл с толстой ведомостью под мышкой, раскрыл её на краю стола и, прежде чем сесть, попросил линейку. Столбцы в ведомости были узкие; названия городов наползали на цифры.

— Золото можно положить не во всякий подвал, — сказал он. — Нужна железная дверь.

Он провёл черту против первого города.

— Решётка.

Вторая черта.

— Караул.

Третья.

— И кассир, который умеет отличить полновесную монету от стёртой.

Витте поднял карандаш.

— Кассир выдаст монету как всякую другую.

Управляющий потёр большим пальцем край своего обручального кольца.

— Полновесную — выдаст. Стёртую надо взвесить. Выдаст стёртую по нарицательной цене — будет скандал; спишет её как полновесную — недостача. Такого кассира готовят не месяц.

— А где нет кассира?

— Туда монету повезут с оказией из конторы, где он есть. Под охраной. Весною — иной раз вёрст за двести.

Он сказал это без угрозы, будто называл срок доставки. Потом добавил, что первый же разбойный случай обойдётся реформе дороже десяти газетных статей. При нынешних дорогах вопрос не в том, случится ли он, а на который год.

— Отчего же вы прежде об этом не докладывали? — спросил Витте.

Управляющий прижал линейкою выгнувшийся лист.

— Меня спрашивали, сколько золота, а не где оно лежит, ваше сиятельство.

— Сколько мест, где нынче есть всё сразу?

Он стал спускаться по ведомости. На одной строке не было решётки, на другой — караула; у третьей против кассира стоял прочерк. Филиппов сперва следил за пальцем, потом сбился и придвинул стул ближе. Слышно было, как управляющий шевелит губами, возвращаясь к одному и тому же городу.

Контор вышло восемь. Отделений — двадцать пять.

Я повернул к секретарю его черновик.

— Покупать золотую монету дозволяется всем. Платить ею — этим восьми конторам и двадцати пяти отделениям. Список напечатать вместе с решением.

Управляющий отделил перечень от ведомости и положил перед секретарём. От листа пахло пылью; на сгибе осталось серое пятно от его пальца.

— Остальным разослать четыре графы: дверь, решётка, караул, человек. В двухмесячный срок пусть каждый напишет, чего у него нет и сколько это будет стоить.

— Вы опять заставляете ведомство доносить, чего у него нет, — сказал Витте.

— В мае. Не в декабре, когда к нему уже повезут монету.

— Вы делаете реформу по кладовым.

— Я делаю её там, где в понедельник откроют дверь и выдадут золото. До остальных она дойдёт вместе с дверью, решёткой, караулом и кассиром.

Филиппов неожиданно подался к столу и постучал ногтем по четырём пустым графам.

— Оставьте так. Мне нравится финансовое предположение, где написано, чего в стране нет.

Секретарь вписал двухмесячный срок. Перо зацепилось за бумажное волокно, брызнула маленькая клякса; он снял её промокательной бумагой, и на листе осталась бледная тень. Витте смотрел, как высыхает строка.

Последнее правило я продиктовал, когда ведомость управляющего уже складывали.

— Движение запаса печатать помесячно. Одной таблицей, в одном издании, всегда на одном месте. И в хороший месяц, и в дурной.

Витте отодвинул карандаш. Голос у него стал ниже.

— Ваше величество, вы отдаёте курс рубля на волю всякого, кто умеет читать таблицу. В дурной месяц это ударит по нам вдесятеро сильнее любого слуха.

— Слух будет всё равно. Но рядом с ним окажется число.

— Вы полагаете, числу поверят больше?

— Его можно будет проверить через месяц.

Витте не согласился. Он попросил перечитать последнюю строку, выслушал её, взял перо и подписал первым. Потом долго держал над подписью промокательную бумагу, хотя чернила уже не блестели. В напечатанной таблице против каждого месяца оставалось пустое место, и отныне заполнить его предстояло ему.

Восьмого мая бумагу подписал я. До назначенного мною срока по земскому делу оставалось двадцать восемь дней. Я ещё думал, что самое трудное за этот месяц уже сделал.

* * *

Земская почта пришла в тот же вечер.

Я разбирал её сам, потому что привык.

Из одного уезда пришли две сметы.

Из второго по счёту. Чья февральская опись сошлась по всем четырём признакам без единой ошибки.

Одна смета лежала в казённом пакете, с сургучом казённой палаты.

Другая пришла отдельно, от самой земской управы, и на обороте стояла приписка секретаря: посылается на всякий случай.

Дело в обеих было одно и то же. Школа. Тот же уезд, то же село, тот же подрядчик.

Подписи одинаковые. Все до единой.

Числа разные.

Я положил обе рядом, под лампу, и стал сличать построчно.

До четырнадцатой строки они сходились.

С четырнадцатой — нет.

Глава 7

Две сметы

Расхождение составляло тысячу четыреста двадцать рублей.

Само по себе число было пустяковое. На эти деньги не строят и полшколы, и в росписи двора такая сумма ушла бы на цветы к одному приёму.

Считать надо было не её.

До пятого июня оставалось двадцать семь дней. К этому сроку я обещал — не земствам, а себе и при двух министрах — иметь восемь подписанных соглашений.

Проще всего было выбросить уезд из программы: бумаги не сходятся, место переходит следующему. Но тогда первая проверка кончилась бы отступлением от уезда с недоимкой в два рубля на душу и девятнадцатью вёрстами до школы.

Утром девятого мая я велел принести обе сметы вниз, в ту же угловую комнату, и положить их на стол рядом.

Свешников пришёл первым и, увидев их, сделал шаг назад.

— Ваше императорское величество, я к этим бумагам касательства не имею и иметь не должен.

— Отчего?

— Оттого что уезд этот отбирали при мне. Ежели итог сойдётся с моим ожиданием, скажут, что я