Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

— Хм, — он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. — Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

— Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. — Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины — это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю — вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

— Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, — его голос глух и не допускает возражений. — Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас — значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.

И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

— Не смей, — шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. — Герман мой. Ты пожалеешь… Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.

И шепчу так тихо, так по-женски участливо, что сама себе удивляюсь:

— Иди помоги Герману Ивановичу… слить напряжение. Я его довела до той кондиции, когда без тебя уже никак.

Я вижу, как в ее глазах мелькает сначала недоумение, затем злорадство, а потом жадный, хищный интерес. Она отскакивает от меня, будто я ее укусила, и, не сказав больше ни слова, торопливыми шажками устремляется к двери кабинета.

Я же, не оборачиваясь, иду по коридору. К сердцу приливает сладкий, пьянящий нектар победы. Да, он выгнал меня. Но я заставила этого могучего зверя рычать в бессилии перед женской властью.

Простушка тоже может удивлять.

28

Пытаюсь выровнять, успокоить шаг, но внутри все пляшет дикий танец. Мысли путаются, перескакивая с его горящих глаз Германа на крики Марго, а потом и на Катю… Вот это я кашу заварила!

Дверь женского туалета распахивается, и оттудапоявляется Галина Аркадьевна.

Она вытирает руки грубой бумажной салфеткой, скомкивает ее в мятый шарик и, заметив меня, замирает. Ее глаза, подведенные яркой подводкой, расширяются.

— О! А я тебя как раз ищу! — ее зычный голос, привычный к крикам через весь открытый офис, почти оглушает меня.

Она стремительно подбегает, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее цепкая, твердая рука хватает меня за предплечье.

Ее хватка, сильная и властная, начисто приземляет меня с небес на грешную землю. Землю, где я — всего лишь скромный аналитик с дырявой кредиткой и съемной квартирой.

Галина Аркадьевна — женщина в теле, чуть ниже меня. Ее волосы, покрашенные в ядреный черный цвет с явным баклажановым отливом, собраны в высокий, тугой пучок на макушке, отчего ее круглое лицо кажется еще круглее. На ней надет несуразный цветастый балахон и уродливые туфли с тупым носом на коротком круглом каблуке.

— Зачем ты меня искала, Галя? — сдавленно спрашиваю я и стараюсь выглядеть непринужденно и спокойно.

В голове проносится нехорошая, предательская мысль. А вдруг Герман?

Вдруг этот циничный мерзавец такой мелочный, что, оскорбившись моим натиском, отменил мою премию? Приказал Галине вернуть все платежи обратно? Пять зарплат… Куртка для Сашки… Сапоги… Долг Людке… Все это уплывает, как дым, и по телу разливается тошнотворная слабость.

Я его точно прибью!

— Я тебе пишу, пишу, пишу, пишу! — тараторит Галина Аркадьевна, не отпуская мою руку и энергично тяня меня за собой по коридору в сторону бухгалтерии. Она оглядывается по сторонам, будто мы затеяли нечто запретное. — Ты че, сообщения не читаешь, что ли? Реквизиты! Прошу проверить, что-то с ними не так. Не принимает банк твою премию.

Я моргаю, пытаясь переварить эту информацию. Не премию отменили, а реквизиты?

— А в базе у нас несколько твоих реквизитов, — продолжает она, затягивая меня в кабинет бухгалтерии. Воздух здесь пахнет старой бумагой, пылью и сладким, дешевым чаем с ароматизатором «персик». — Одни устаревшие. Другие недавние, но их тоже банк не принимает. Надо их изменить, посмотреть, что не так.

— Да я откуда знаю, что с ними может быть не так? — оправдываюсь я, чувствуя, как нарастает раздражение. Мне не до банковских заморочек, мне надо пережить последствия собственного безумия. — Зарплата же нормально пришла на мою карточку без каких-либо проблем.

Но Галина Аркадьевна меня не слушает. Она буквально затаскивает меня вглубь кабинета, заваленного стопками папок. С потолка льется холодный свет люминесцентных ламп, отражаясь в мониторах.

— Привет, Тань, — раздается спокойный голос.

Это Карина, младшая бухгалтерша. Блондинка лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами. Она одета в простые брюки и белую блузку.

— Здравствуй, — киваю я ей.

Следом здоровается Елена, помощница Галины Аркадьевны. Яркая, крашеная рыжина, тоже в брюках и белой блузке, ее стол завален бумагами так, что за ними почти не видно ее самой.

Галина Аркадьевна тяжелым шагом направляется к своему столу у окна, откуда открывается вид на соседнюю серую стену. Она с шумом плюхается в свое кожаное кресло, которое жалобно и пронзительно скрипит под ее весом, и тянет руку к компьютерной мыши.

— Галь,