Босс и мать-одиночка в разводе - Арина Арская

Ну и что, что он годится мне в отцы? Ну и что, что он старше меня в два раза? Он — мой. И никто его у меня не заберет. Ни бывшая жена, ни эта… Татьяна. Никто.

Мой и никто мне не нужен.

— Я хочу сделать тебе приятно, — с томным выдохом шепчу я в его губы, которые все еще поджаты. — Можно? Ты разрешишь?

Нельзя быть сейчас наглой и настырной. Надо быть хорошей покорной девочкой.

Он прищуривается, медлит несколько секунд, изучая мое лицо. И кивает. Один короткий, кивок. Разрешение.

Я закусываю губу от торжества и ловко, бесшумно соскальзываю с его колен на паркет. Надо выпустить из него это дурное, агрессивное напряжение, и тогда он вновь станет вальяжным, расслабленным мужиком, который любит свою сладкую девочку и балует ее дорогими подарками.

Я устраиваюсь поудобнее между его ног, чувствую исходящий от него жар. Мои пальцы дрожат от предвкушения, тянутся к холодной, тяжелой пряжке его ремня. Еще секунда, и…

И тут с оглушительным грохотом распахивается тяжелая дубовая дверь кабинета, и на пороге возникает тучная, запыхавшаяся и испуганная Галина Аркадьевна из бухгалтерии.

Она тяжело дышит, как загнанная лошадь, ее лицо багровое, а глаза выпучены от ужаса.

Я растерянно выглядываю из-за стола, до сих пор крепко сжимая в руке пряжку ремня. Герман тоже медленно и медленно, крепко сжав челюсти, поворачивает лицо в сторону бухгалтерши.

Та, сделав последний зычный вдох, рявкает на весь кабинет:

— Герман Иванович! Сейчас нашу Таню ваша бывшая жена будет убивать! Она там буянит! Герман Иванович, надо Таню спасать!

Потом ее паникующий, бегающий взгляд перепрыгивает на меня, сидящую на полу. Она вновь вдыхает, как толстая корова после марафона, и хрипит, указывая на меня пухлым пальцем:

— А ты тут что, потеряла?!

— Колпачок от ручки! — взвизгиваю я в отчаянии. — Что же еще?!

— Кать, ты тоже забыла дверь закрыть? — тихо на грани шепота спрашивает Герман и переводит на меня темный взгляд.

— Ты колпачок от ручки и без Германа Ивановича найдешь! — твердо заявляет дура Галина Аркадьевна. — А у нас там какой-то дурдом с буйной теткой в климаксе! Ой, — Галина Аркадьевна теряет запал паники, осознав, что только что оскорбила бывшую жену босса. Прижимает руку к груди, глядя на моего Германа, — я же не со зла…

Герман властным движением руки убирает мою ладонь с пряжки ремня и встает. Поправляет ворот рубашки и заявляет:

— И ведь рабочий день только начался, а Таня уже такого шороху навела, что можно санитаров вызывать

Выходит из-за стола и шагает к Галине Аркадьевне, которая шепчет:

— Только вот непонятно, чем Татьяна провинилась перед вашей бывшей женой, Герман Иванович… Чего они не поделили….

— Германа Ивановича и не поделили, — Герман шагает мимо обескураженной Галины Аркадьевны, которая прижимает руки к своей пышной груди. — А Марго слишком эмоционирует рядом с Татьяной. Странно…

31

Стоит передо мной разъярённая Марго в алом шелковом платье и думает, что напугала ежа голой попой.

А я, представьте себе, совершенно не боюсь. Сердце стучит ровно, руки не трясутся.

Наверное, потому, что в моей жизни было полно кричащих, истерящих и громких дур, которые портили мне нервы куда основательнее.

Чего стоит одна моя соседка снизу, которая годами третировала меня у крыльца! Она по утрам караулила, чтобы встретить меня истошными криками о том, что кто-то ночью у нас бегает, прыгает и катает железные шары.

Она кидалась в драку, обливала меня холодной водой и свято верила, что я — источник всех бед в её жизни, вплоть до глобального потепления. И однажды она честно пообещала измазать мою дверь говном.

Вот дверь в говне — это по-настоящему страшно. А бывшая жена босса в красном платье с криками — это забавно.

Сколько раз в своей жизни я слышала угрозы, что меня «прибьют»?

Мне не раз об этом орал мой пьяный отец, потом меня доставали в старшей школе, обещая «убить после уроков».

Ничего нового, Марго, ничего нового.

Я медленно поднимаюсь с кресла, чтобы смотреть на нее не снизу вверх, а на одном уровне. Старое офисное кресло поскрипывает.

— Я напишу на тебя служебную записку, Марго, — тихо, но четко проговариваю я. — Я не собираюсь возмещать разбитый тобой монитор. Вот так и знай.

Пока она клокочет, лицо ее заливается некрасивым багровым румянцем, я задаюсь мысленным вопросом: а сколько, собственно, может стоить пятидесятилетний мужчина в хорошей физической форме, без вредных привычек и с наглой, очаровательной улыбкой?

Представляю Германа в большом красном бантике на шее, стоящим на сцене аукциона.

А в зале — изголодавшиеся по настоящему мужику женщины от сорока до шестидесяти.

Наша Галина Аркадьевна точно бы за Герман вывалила бы всю свою заначку и влезла бы в новые кредиты, лишь бы урвать себе такого сурового «пирожочка» в домашнее хозяйство.

Да, среди женихов его возраста Герман выигрывает с большим отрывом.

Наверное, я бы отстала от Германа Ивановича… ну, скажем, за пятнадцать зарплат. Такая сумма позволила бы мне уволиться с этой работы, зализать душевные раны и полгода понаслаждаться ничегонеделанием.

И вот я уже представляю, как получаю от Марго хрустящие денюжки, делаю глубокий вдох, готовясь озвучить разъярённой горилле в красном свою цену, но на выдохе громко и претенциозно заявляю:

— Любовь не продается, Марго.

Воздух в кабинете застывает. От моих пафосных слов самой становится неловко, но назад их не забрать.

Какого черта, Таня?!

В этот самый момент с оглушительным грохотом распахивается дверь, и на пороге, словно сама судьба, появляется Герман. Я думаю, что мои громкие слова слышал весь этаж офиса. Не только Герман.

Но вижу его только я. Марго, поглощённая своей яростью и стоящая к двери спиной, не замечает ничего вокруг.

— Уж не тебе про любовь говорить! — шипит она, и ее голос срывается на визг. — Дрянь ты такая! Что ты вообще о ней знаешь? Я прожила с ним двадцать пять лет под одной крышей! Я его любила! А он… — ее голос становится ниже, больше похожим на рык, — чем он мне отплатил? Изменами! Если он мне изменял, то тебя вышвырнет из своей жизни уже через пару недель!

Я, видимо, среди невест моего возраста, по мнению Марго, ничего не стою. Обидно.

Она с силой бьет кулаками по соседнему столу, смахивая стопку с документами. Папки с глухим стуком разлетаются по полу веером.

Я замираю, ошарашенная.

«Герман — изменщик».

В груди все обрывается, будто мне изменил, будто мне лгали, будто меня предал.

— И